«ЖИЗНЬ, ПОСТА...

«ЖИЗНЬ, ПОСТАВЛЕННАЯ НА ПЕРФОКАРТУ» ИЛИ «ТАЙНА ОРДЕНА ОРЛА»

ПОДЕЛИТЬСЯ

Главы из книги

Продолжение. Начало в номере 15/38

4. Где же, наконец, правда?

Так, где же, наконец, правда?

И можно ли верить аффидевитам Хетля?

Нюренбергскому? Австрийскому?

Сам он с явным сарказмом напишет впоследствии о своих многочисленных свидетельствах под присягой: «Я был тогда «вечным свидетелем» на различных процессах военных преступников…».

Хетлль, конечно, во многом врет. Врет и выкручивается, спасая, прежде всего, себя.

Но, как бы он не выкручивался, ясно одно: связан он с Эйхманом, связан – одной пеньковой веревочкой.

Связан, как минимум с той самой ночи, когда, как кажется теперь, давным-давно, 8 ноября 1938 года в Вене, во дворце бежавшего в Париж барона Ротшильда, готовилась австрийская «Хрустальная ночь».

В этот ненастный вечер все наши давние знакомые – тогда начинающие убийцы – собрались здесь. Эрнест Кальтенбруннер, который курировал ведомство безопасности в новом Австрийском правительстве. Отто Скорцени, которому Кальтенбруннер поручил лично сжечь пять синагог в «закрепленном за ним» третьем районе Вены. Адольф Эйхман – глава созданного несколько месяцев назад Центрального бюро эмиграции евреев. И… Вильгельм Хеттль, который, по его словам, в эти горячие дни, в Вене, занимался исключительно своими «историческими исследованиями» и все же принимал активное участие в организации еврейского погрома.

Нет, Вильгельм Хеттль, чтобы он не говорил, и сам «не чужд» еврейскому вопросу. И, видимо, это заставляет его лгать касательно приезда Эйхмана в Будапешт в августе 1944-го.

Прежде всего, Эйхману вовсе не надо было «приезжать» в Будапешт – он уже находился там. Он, по его собственным словам, пересек границу Венгрии 19 Марта 1944 года, и прекрасно помнит это, потому что 19 марта – это как раз день его рождения.

Но самое забавное, что Хеттль, на самом деле, прибыл в Будапешт тогда же – в один день с Эйхманом, и он тоже должен прекрасно помнить это, потому что 19 марта – это и его день рождения.

Оба преступника родились в один и тот же проклятый день – 19 марта!

За неделю, примерно, до этого двойного «дня рождения», 12 марта 1944 года, все участники начатой Гитлером операции по оккупации Венгрии, носящей название «Маргарита», собрались в концентрационном лагере «Маутхаузен».

Здесь оказались и воинские части Балканской армии генерала-фельдмаршала Максимилиана фон Вейхса, танковая дивизия – та самая, которая в дальнейшем будет участвовать в штурме замка регента Хорти, – около 180 автомашин и сотрудники РСХА: резидент германской разведки в Юго-Восточной Европе штурмбанфюрер СС Вильгельм Хеттль и глава «еврейского реферата» ГЕСТАПО оберштурмбанфюрер СС Адольф Эйхман. Так всей этой мощной бронированной колонной все они триумфально въехали в «поверженный» Будапешт, где каждый занялся своим делом.

Штурмбанфюрер Хеттль обосновался со всеми удобствами в самом центре столицы, в шикарном особняке, принадлежавшем не так давно богатому коммерсанту-еврею Лайошу Шульгофу. Эйхман, конечно, достаточно часто бывал здесь – в особняке у Хеттля – и по долгу службы, и, просто так – перекинуться словом, выпить стаканчик виски.

Возможно, что приезжал он и в августе 1944-го, как утверждает Хеттль.

Возможно, что пил.

В эти последние дни перед крахом Германии, все они много пили.

Все они, нацистские убийцы, волею случая, оказавшиеся в Будапеште, вели себя, как пассажиры идущего ко дну «Титаника» – пили, жрали, развратничали и крали все, что попадало под руку.

Эти «маленькие», в сущности, люди, перебивавшиеся когда-то с хлеба на воду, теперь орудовали миллионами, которые, как казалось, сами плыли им в руки. Чемоданы долларов, золото, бриллианты, меха, картины великих мастеров. Да, что говорить: беспредел!

Такой беспредел, что даже известный в эсэсовских кругах «идеалист» – рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер не смог отказаться от присланной из Будапешта массивной золотой цепи – подарок для его любовницы – фрау Хедвиги Поттгаст.

Так что, вполне возможно, что в эти сумасшедшие дни Эйхман действительно приезжал к Хеттлю.

Вполне возможно, что был он пьян. Да и Хеттль, наверное, тоже.

По словам Хеттля, Эйхман приехал к нему тогда в военной форме, и это, тоже вполне возможно – Эйхман уезжал на фронт!

 

ЭЙХМАН КАПИТАНУ ЛЕССУ:

«Мне позвонил по телефону командующий полиции безопасности и СД в Будапеште оберфюрер доктор Гешке: явится к нему по-походному в каске. Он сказал, чтобы я… со всей своей командой немедленно отправлялся в район Гроссникольсбург на венгерско-румынской границе, чтобы эвакуировать оттуда в рейх, мирно или силой, 10 тысяч этнических немцев, «фольксдойче», чтобы не дать захватить их наступающей Красной Армии…».

 

Получив такой приказ, Эйхман был в шоке.

Он впервые («В первый раз, в первый раз!» – повторяет он) должен был отправляться на фронт. И не куда-нибудь – на Запад, а на Восток – в Румынию, в которой Бог знает что творилось в эти дни.

Русские наступали стремительно. Румынские, да и немецкие войска, измученные, павшие духом, охваченные, по словам Отто Скорцени, «русским психозом», вставляли в дула автоматов цветы и тысячами сдавались в плен.

19 августа 1944-го советские войска вошли в Яссы.

Понимая, что катастрофа неизбежна, кондукатор Ион Антонеску, в тайне от короля Румынии Михая, и, конечно, в тайне от Гитлера – вел переговоры о капитуляции, одновременно с русскими и с англо-американцами. Аналогичные переговоры, и с той и с другой стороной, и тоже в тайне от всех, вел король Михай, и, как оказалось, преуспел – «обошел Антонеску на повороте»!

23 августа 1944-го, по договоренности с Москвой, Михай вызвал Антонеску к себе во дворец и арестовал его, а на следующий день объявил войну Германии.

В Румынии царил хаос – немецкие войска еще не успели покинуть Бухарест, а Люфтваффе уже начала бомбежку города. Тем временем местные коммунисты подняли восстание и окружили немецкое посольство. Немецкие дипломаты вначале еще надеялись на помощь из Берлина. Напрасно!

Немецкий посол Манфред фон Килленгер в отчаянье застрелил свою секретаршу фройлайн Петерсен, а затем пустил себе пулю в висок.

Все остальные сотрудники посольства попали в руки русских.

И в этот кошмар, в этот ужас, должен был ехать Эйхман?

Зачем?

Нет, недаром был он в шоке. И недаром пьян.

И, как видно, недаром заехал он в этот последний день перед ожидавшей его Румынией к Хеттлю.

Эйхман был старше Хеттля на 9 лет и старше его по званию, но, несмотря на это, ценил его, прислушивался к его мнению.

Хитер был Хеттль. Очень хитер!

Вдруг да подскажет что-нибудь стоящее!

Вдруг да посоветует, как отвертеться от этого проклятого поручения.

Вот и приехал к Хеттлю.

Нет, Эйхман недаром был в шоке: из этой первой и единственной его командировки на фронт ничего путного не вышло. Приказ об эвакуации «фольксдойче» он не выполнил, а страху натерпелся немалого.

 

ЭЙХМАН КАПИТАНУ ЛЕССУ:

«И однажды в воскресный день, дело приняло такой оборот… мы оказались буквально вблизи фронта.

Повсюду рвались русские снаряды.

Спустили шины грузовика, на котором были наши минометы.

Я сам стоял рядом с водителем, мы не могли уйти в укрытие, надо было монтировать запасные шины.

На дороге лежали мертвые солдаты…».

 

Ужас какой! Мертвые солдаты!?

Да он трус, как видно, этот убийца!

Интересно, кому это в голову пришла такая «гениальная» мысль направить в Румынию этого труса, никогда не бывавшего на фронте и не имевшего опыта в таких операциях.

А, может быть, его просто перепутали с Отто Скорцени?

Кстати, в начале сентября 1944-го Скорцени, действительно, получил приказ отправляться в Румынию. Нет, не для спасения немецкого посла фон Киллингера и не для освобождения сотрудников посольства, а с тем же заданием, что и Эйхмана: эвакуация «фольксдойче».

Сам Скорцени, на этот раз, в Румынию не подался, а вот отряд послал.

Но и головорезы Скорцени не смогли выполнить это абсурдное задание.

Нет, Хеттль тут, конечно, не врет.

Эйхман, действительно, заезжал к нему в тот трагический для него день, когда по абсурдному приказу он должен был ехать в Румынию, из которой не думал вернуться живым.

Эйхман, действительно был уже в военной форме, и действительно уже хорошо пьян. Продолжал он пить и у Хеттля.

Виски? Возможно. Стаканами? Наверняка.

Все – правда!

А вот то, что темой их разговора в течение этой всего лишь часовой встречи были уничтоженные ими самими евреи – это вряд ли!

Да кто они эти евреи – нелюди, бациллы туберкулезные – чтобы о них говорить?

Об отношении Эйхмана к евреям существует одно удивительное свидетельство, приведенное, со слов Питера Малкина (А. Плакс «Каскад» #248).

В те дни, когда схваченный агентами израильского «Моссада», Эйхман с ужасом ждал отправки в Израиль, одним из его охранников был Питер Малкин. Тот самый Малкин, который не так давно на темной улочке аргентинской столицы остановил его словами: «Un momentito, senor!». Тот самый Малкин, который мертвой хваткой сдавил ему шею и одним сокрушительным ударом повалил в придорожную канаву.

Эйхман не знал, конечно, что, польский еврей Цви Мильхман, ставший со временем израильским супер-агентом Питером Малкином, вложил в этот роковой удар (чуть не ставший для него, Эйхмана, последним), всю свою ненависть к нацистам, всю свою боль о погибшей в Холокосте сестре Фруме и ее сыне – двоюродном брате – товарище детских игр.

Захватив ненавистного для него убийцу, Питер Малкин испытывал необычайное удовлетворение – чувствовал, что отомстил. Он ни на минуту не покидал Эйхмана, не спускал с него глаз. А однажды вечером у него возникло странное желание рассказать Эйхману о Фруме – обвинить его в гибели Фрумы и ее сына:

«Сын моей сестры Фрумы был в таком же возрасте, как ваш сын сегодня. Он был тоже блондин. И тоже голубоглазый. И вы убили его!».

Эйхман был, как видно, озадачен.

Минуту длилось молчание.

А затем последовал ответ: «Но ведь он был еврей, не так ли?».

Но ведь он был еврей!

Он был еврей!

Он был еврей, и этим все сказано.

И не о чем больше говорить.

Так неужели стали бы говорить о евреях те два преступника – Эйхман и Хеттль – в те дни, когда их обожаемый Фатарланд был на краю гибели, когда рушилась жизнь их семей, их детей, когда им самим было впору искать убежище.

Они и искали его в «Альпийском редуте».

Здесь в «Альпийском редуте», собственно, и произошла последняя встреча двух преступников, и произошла она в апреле 1945-го, а не в августе 1944-го, как утверждает Хеттль.

Хеттль еще осмеливается утверждать, что в тот день они говорили с Эйхманом о евреях, поскольку его, Хеттля, интересовали цифры уничтоженных как историка, «с исторической точки зрения».

Помилуйте, ну причем здесь история?

А Хеттль – ну какой он историк?

В эти дни Хеттлю всего 29 лет, и 7 из них он провел в Главном управлении Имперской безопасности, где его научными руководителями были такие «профессора от историографии» как Рейнхард Гейдрих, Вальтер Шелленберг, Эрнест Кальтенбруннер…

Да, шпион он, Хеттль, ш-пи-он!

Профессиональный шпион. В Италии он был шпионом, в Болгарии, в Румынии, теперь вот – в Венгрии.

Ну, может быть, не только шпион, а еще и фальшивомонетчик, и диверсант, и убийца.

Но только не историк.

И число уничтоженных нацистами евреев не могло его интересовать, как историка. Да и, вообще, не могло интересовать.

Аффидевит Хеттля весь пропитан ложью.

Но, как же, тогда «отчет», подготовленный Эйхманом для Гиммлера, существовавший в Нюренбергском аффидевите Хеттля, и так странно исчезнувший из Австрийского?

Как же «статистик», который также, как и «отчет», вначале присутствовал в Нюренбергском, а затем неожиданно куда-то исчез из Австрийского?

И, самое главное, как же тогда эта страшная цифра – 6 миллионов уничтоженных евреев?

 

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

 

«РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ»

 

1. Фамилия, которая начинается… на «Ц»

И вот, оказывается, что все это правда.

Был в действительности «отчет». Был и «статистик». И даже, немыслимая для человеческого разума цифра – 6 миллионов – была названа.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЭЙХМАНА

Эйхман: Показания Хеттляэто винегрет из всего, чего угодно, что у него было в голове. Пожалуйста, кое-что из этого, безусловно верно…

Лесс: Вы согласны в принципе с тем, что сказано здесь у Хеттля?

Эйхман: Не со всем, господин капитан, это я не могу… это ведь…

Лесс: С числом, которое вы ему назвали: около 4 миллионов были убиты…

Эйхман: Нет!

Лесс: …и еще 2 миллиона – другими способами.

Эйхман: Наверное, я сказал ему тогда о содержании документа, составленного статистиком. Должно быть, это я ему сказал.

Я думаю, что тот отчет заканчивается общим числом в 5 миллионов.

Здесь Эйхман называет цифру не 6, а 5 миллионов. В других случаях, он говорит о 6 миллионах:

«Так что думаю: да, получается, что около 6 миллионов евреев были убиты; так я это себе представлял. Прав ли я в этом, господин капитан, я не знаю».

Дитер Вислицени 3 января 1946 года на Процессе в Нюрнберге, якобы, со слов Эйхмана, снова упоминает о 5 миллионах:

«Эйхман выразился об этом в особенно циничной форме, он сказал, что смеясь, прыгнул бы в могилу, потому что ощущение, что у него на совести 5 миллионов человек чрезвычайно его радует».

Итак, Эйхман в конце войны, якобы, говорил своим друзьям – Хеттлю и Вислицени, о 5-6 миллионах уничтоженных евреев. Эти же цифры он повторил на допросах капитану Лессу.

Но вот что удивительно: Эйхман говорит об этих чудовищных цифрах достаточно спокойно, они его, видимо, не смущают, не напрягают.

Проблема возникает как раз там, где ее меньше всего можно было ожидать. Проблема возникает в тот момент, когда речь заходит о «статистике». По какой-то совершенно непонятной причине Эйхман не хочет говорить о Главном статистике Рейха – докторе Рихарде Корхерре.

А ведь самым простым как будто бы было свалить вину на него: он, де – «статистик», с него и спрос о числе уничтоженных.

Но, нет. Эйхман упоминает о Корхерре мельком, называет его просто «статистиком», без указания должности, имени и фамилии. А когда капитан Лесс, начинает настаивать, он, чтобы не вспоминать Корхерра, выдумывает «статистику» другую абсурдную фамилию: Цахариас.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЭЙХМАНА

Эйхман: Меня однажды посетил статистик, профессиональный статистик… Перед этим мой начальник Мюллер сообщил мне, что надо будет сделать отчет для Гитлера – для фюрера, сказал он тогда; по приказу Гиммлера и на машинке фюрера… Это была пишущая машинка с огромными литерами…

Ну, хорошо, тот человек, статистик, пришел ко мне в отдел. У него было указание от рейхсфюрера СС составить подробную статистику о положении дел с решением еврейского вопроса в Европе – все дела с грифом «государственная тайна»…

И он был явно в курсе дела, это я сразу заметил. Он уже запросил всех командующих полицией безопасности [командующих Эйнзатцгруппе СС – А, В, С,. D, действующих на территории Советского Союза, – В. Т.]

Лесс: К каким выводам он пришел?

Эйхман: Он объединил все дела по уничтожению на Востоке. Это было к тому времени, вместе с эмиграцией и естественным сокращением, как он это называл, наверное, 4.5 или 5 миллионов. Такое число осталось у меня в памяти. Тем самым – так было сказано в отчете – проблема евреев в Европе в основном закрыта.

Лесс: Вы не знаете фамилию статистика?

Эйхман: Она начинается на «Ц». Почему-то мне кажется – «Цахариас».

Ну вот, и названа фамилия этого мифического «статистика».

Его фамилия начинается на «Ц»: Цахариас.

Ца-ха-ри-ас??? Невероятно!

Зачем Эйхман лжет? Какая ему от этого польза?

Не может он не помнить Корхерра. Того самого Корхерра, чей кабинет на Принц-Альбрехтштрассе был по соседству с его собственным. Того самого Корхерра, которому он сам лично передавал рапорты эйнзатц и зондеркоманд СС, приходящие с Востока. Того самого Корхерра, который помогал ему готовить совещание в Ванзее, провел все необходимые расчеты и составил «Таблицу 11-и миллионов». Того самого Корхерра, которого он, в конце концов (возможно, что по приказу Гейдриха), на это совещание не пригласил, чем, как известно, смертельно его обидел…

Корхерра нельзя было забыть, нельзя было перепутать с кем-нибудь.

Он был известным человеком в мире. Достаточно сказать, что предисловие к его книге «Падение рождаемости» написал рейхсфюрер СС Гиммлер. А перевод ее с немецкого на итальянский сделал сам Бенито Муссолини.

И на Принц-Альбрехтштрассе Корхерр был заметной фигурой, отличаясь от всех толкущихся в этом здании эсэсовцев и по форме одежды, и по поведению. Над ним вначале подсмеивались, а потом стали ненавидеть. Связано это было с тем, что, назначая Корхерра Главным статистиком Рейха, Гиммлер не только издал весьма комплиментарный для Корхерра приказ об этом назначении, но еще, дополнительно, по настоятельному требованию статистика, подписал еще один экстраординарный документ.

Это было некое вполне официальное письмо, целью которого было не только подтвердить важность поста Главного статистика, но и определить круг огромных, по сути беспрецедентных, полномочий лица, вступающего на этот пост:

ИЗ ПИСЬМА ГИММЛЕРА

8 декабря 1940 года

Инспектор [Главный статистик Рейха, – В.Т.] докладывает лично мне и получает инструкции персонально от меня…

Инспектор несет личную ответственность за всех статистиков, за все отделы и офисы, находящиеся в моем подчинении…

Работу Инспектора следует поддерживать всеми способами со всей необходимой открытостью существенных статистических данных…

Экстраординарное письмо Гиммлера ставило Корхерра в исключительное положение. Корхерр, конечно, чувствовал эту свою исключительность и, страшась потерять ее, ревностно оберегал свое «место под солнцем». Особенно это касалось всего, что было связано с американской компанией IBM и с вычислительной техникой Холлерта. Анкеты расовых переписей, макеты перфокарт, алгоритмы и программы их обработки, коммутационные схемы табуляторов – все это он считал своей «личной собственностью» и готов был ее защищать от кого угодно.

И так уж случилось, что однажды противником Корхерра стал всемогущий обергруппенфюрер СС Отто Гофман – один из участников, кстати, совещания в Ванзее.

Обергруппенфюрер Гофман в течение многих лет был главой отдела «Земля и Раса». Этот важнейший отдел, основной обязанностью которого была проверка чистоты расы, служил еще и неким «брачным агентством» для эсэсовцев, желавших соединить свою судьбу с особами чистой арийской крови. Именно здесь когда-то нашел Вильгельм Хеттль свою достойную жену – фрау доктор Эльфриду Зелигер.

Для успешного выполнения этих своих многочисленных обязанностей отделу «Земля и Раса» необходима была техника Холлерита. Но время было горячее, вся эта техника была задействована для идентификации евреев, и два долгих года Отто Гофман, несмотря на свои связи, не мог ничего добиться.

Но вот, наконец, долгожданная техника была получена, и Гофман пришел в такую экзальтацию, что, недолго думая, решил провести анкетирование всех офицеров СС и самолично обработать результаты этого анкетирования на своем теперь уже собственном табуляторе Холлерита.

Решение Гофмана стало известно Корхерру.

Разъяренный статистик пулей влетел в кабинет Гиммлера и поднял такой визг, что у рейхсфюрера начались рези в животе. Желая утихомирить неуемного статистика, и, конечно, избавиться от резей в животе, он, в дополнение ко всем выпущенным им приказам и подписанным экстраординарным письмам, подписал еще одно письмо, расширявшее, и без этого неимоверно широкие, полномочия Корхерра:

«Для избежания процедуральных конфликтов и упрощения рабочего процесса, Вы [Рихард Корхерр, – В.Т.] назначаетесь ответственным за осуществление всех статистических обработок, в том числе, и обработок, выполняемых в отделе обергруппенфюрера Гофмана «Земля и Раса»».

Инцидент, как будто бы, был исчерпан.

Но Корхерру этого показалось мало, и он посчитал необходимым «подкрепить» письмо Гиммлера своим личным письмом, адресованным во все инстанции Рейха. Сущность этого наглого письма сводилась к унижению «дилетанта» – обергруппенфюрера СС Отто Гофмана и к восхвалению собственной персоны – «профессионала» – Главного статистика Рейха доктора Рихарда Корхерра:

«Как человек, стоящий во главе Статистического бюро Рейха, я изумлен планами обергруппенфюрера Гофмана…

Я считаю необходимым отметить абсолютную ненужность непонятных статистических исследований, которые пытаются проводить в отделе «Земля и Раса». Особенно, учитывая их необоснованные желания к расширению статистического офиса – оснащению его оборудованием Холлерита и набором личных перфокарт офицеров СС».

И далее в том же духе:

«Ведь недаром, именно мне поручил рейхсфюрерр [Гиммлер, В.Т.] единолично осуществлять все статистические исследования.

Я рассматриваю поведение обергруппенфюрера Гофмана, как обдуманный подрыв моих полномочий…».

Письмо доктора Корхерра было прочтено, обговорено, обсуждено ивозымело свое действие – к несчастью совершенно обратное тому, на что надеялся его автор.

Обергруппенфюрера СС Отто Гофмана боялись и уважали – он был здесь, в этой «эсэсовской братии», своим, он был нужным, а статистик…

А что статистик?

Пришлый, случайный человек.

Но Корхерр, этого, видимо, не понимал, и пошел дальше.

Пользуясь данными ему Гиммлером полномочиями, он в дополнение к своим прямым обязанностям по идентификации евреев, начал проверять работу самих эсэсовцев – сотрудников Главного управления Имперской безопасности.

И до того «допроверялся», что предложил большую часть этих сотрудников – офицеров СС (не приносящих, с его, Корхерра, точки зрения, никакой пользы рейху), отправить на Восточный фронт.

Можно только представить себе, как реагировали на это «рацпредложение» сотрудники РСХА!

Между Корхерром и эсэсовцами началась открытая война.

Корхерр аппелировал к Гиммлеру.

Эсэсовцы не отставали: они жаловались на наглое поведение статистика, на то, что лезет он не в свои дела, злоупотребляет служебным положением, использует служебную машину в личных целях (напоминает, не правда ли?), и прочая, и прочая. Все это широко обсуждалось в коридорах ГЕСТАПО.

Продолжение следует

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ