ГАЙДАЙ СОВЕТС...

ГАЙДАЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

ПОДЕЛИТЬСЯ

Продолжение. Начало в №15/195

Ситуации и профессии для наших героев предлагаются самые разные: от такой обыкновенной, как работа продавца, до такой необычной и вроде бы несуществующей как «должность» снежного человека. Кто-то настаивает, что неразлучной троице непременно следует появиться на охоте. Кто-то считает, что Трусу, Балбесу и Бывалому пора жениться, для чего им советуют поехать в деревню и устроить смотр невест, выдав себя за киногруппу, которая ищет красивых девушек для съемок. Разумеется, кончиться эти приключения должны так же, как они всегда кончаются у наших героев – то есть полным позором и поражением.
Есть прикидки и у «родных» авторов: например, как эти прохвосты (не авторы, а Балбес и др.) организовали халтурную бригаду, которая ездит по стране и дает концерты. В этом что-то есть… Бывалый бы мог наладить громкую рекламу… Кроме того, он поднимал бы гири… Трус бы показывал фокусы. А Балбес выступал в роли дрессировщика с собакой. Собака бы у него делать ничего не умела, и Балбес все делал бы за нее сам.
Впрочем, если серьезно, то пока точного сценария нет, но ясно одно: нашей троице рано уходить с экрана. Мне кажется, что Гайдай еще ни разу не повторился ни в одном фильме. Герои – одни и те же, жанр один, а задачи каждый раз новые.
Всего наша троица «отработала» в пяти фильмах. Один – рязановский, «Дайте жалобную книгу». Все эти фильмы я люблю, но самым совершенным считаю «Пса Барбоса». Он самый лаконичный, начисто освобожден режиссером от чего бы то ни было лишнего. Режиссер, кажется, согласен со мной.
Говоря все это, Юрий Владимирович лучше других знал, что их тройка вовсе не была тем слитным единым существом, каким ее представляли себе зрители. Давно уже не была. И можно даже сказать: никогда не была. Увы, но это правда.
Каждый из артистов по-своему и радовался успеху своей «маски», и остерегался его. Георгий Михайлович Вицин был вовсе не прочь разнообразить свой репертуар, в котором были и шекспировские герои, и сказочные, и современные. Юрий Владимирович, как известно, сопротивлялся предложению участвовать в съемках «Кавказской пленницы» и, любя Балбеса, считал, что не должен чересчур сливаться с этим героем в представлении о себе зрителей кино, цирка – да и режиссеров тоже. Евгений Александрович же отказывался сниматься уже в … «Самогонщиках». Ему тоже хотелось простора. Амбиции у него были сильнее, чем у двух других партнеров. Наконец произошел инцидент, решительно оборвавший и без того натянутые отношения.
В одном из залов «Мосфильма» режиссерская группа просматривала отснятый материал. Вдруг появился Моргунов с какой-то девицей. Сели, чуть-чуть посмотрели, и Евгений Александрович громко высказался:
– Ну, Гайдай… Ты что-то совсем мышей не ловишь…
Леонид Иович тут же приказал включить свет и поинтересовался:
– Почему в зале посторонние?
Получив такой отпор, Моргунов стал скандалить. А Гайдай, взяв сценарий, вычеркнул из него все еще не отснятые сцены с участием Бывалого. Стало быть, фактически и всей тройки. К счастью, таких сцен оставалось немного.
От распущенности, от панибратства Гайдай всегда отворачивался. Нина Павловна это очень хорошо знала:
– Гайдай не любил фамильярности, тыканья, почти всех звал по имени отчеству (кроме самых-самых близких людей, а их были единицы). Мне или обо мне он говорил так же: «Так, теперь Нину Павловну в кадр!» Правда, когда я из самых лучших побуждений стала отвечать в тон ему: «Да, Леонид Иович, нет, Леонид Иович…», – он меня удивил. Отсняв сцену, он отозвал меня в сторону и возмущенно зашикал: «Как это – Леонид Иович? Почему – Леонид Иович?»
Я недоумевала, на что он обиделся: я же действую по его собственному примеру. И только потом поняла: Гайдай-муж считал, что лично он может и должен на съемочной площадке быть режиссером и только. Ему положено забыть, что я его жена. А вот я всегда должна помнить, что он мой муж, и что мое «официальное» обращение к нему звучит для него обидно и подозрительно.
Зато многие подолгу так и не догадывались, что мы муж и жена. В чем-то это было хорошо для меня. Ведь всегда хочется быть самой собой, какая ты есть. Быть женой, спутницей, «вторым я» – это тоже нужно.
Мы хорошо понимали друг друга. Не всегда подчинялись, но понимали – почти всегда. Мы были разными, но в то же время похожими. Наверное, эта похожесть сама собой выросла в нас под влиянием совместной жизни. Но кое-кто разглядел однажды, что мы похожи даже внешне.
В это трудно поверить, правда? Я тоже удивилась – и не только. Это было давно, и я не помню, кто мне вдруг сказал, что я похожа на Леню. Зато прекрасно помню, что я на эти слова …обиделась. Ведь, если честно, я не считала его красивым внешне, зато насчет себя была вполне уверена, что я-то очень ничего… И вдруг мне говорят о прямом сходстве!
Но спустя какое-то время Леня привез из Иркутска свои юношеские фотографии. И я увидела, что молодое его лицо, не хмурое, не напряженное от преодоления боли или от постоянного обдумывания работы, было по-настоящему красивым. Внешность еще «не устала» и соответствовала красивой внутренней сути, которую я знала и любила, которой мне было довольно без всяких особых проявлений и доказательств.
Я принимала его таким, каким он был. На съемках «Пленницы» он уделял мне внимания столько, сколько требовала роль. И еще моим было то немногое время, которое оставалось на отдых – все-таки это был юг, Крым, лето. Ведь мы были еще так молоды: Лене сорок, а мне тридцать четыре…
«Кавказская пленница» стала во многих отношениях переломным моментом. На ней Гайдай расстался с тройкой комических масок. На этом же фильме он вошел в новое долгое сотрудничество – с композитором Александром Зацепиным, который позже вспоминал:
– Моя музыка к «Операция «Ы» служила только фоном. А здесь нужна была песня. Я написал то, что мне самому очень понравилось. А Леонид Иович, сомневаясь сам, стал показывать песню кому только мог. Наконец он сказал мне:
– Знаешь, одним она нравится, а другим – нет. Пятьдесят на пятьдесят. Это очень плохо. Мне нужна песня, чтобы ее пели на улице. Не по радио, а чтоб по улице люди шли и пели для собственного удовольствия.
– Я выслушал и вздохнул: “Это так трудно! Никто же не знает, будут песню петь или нет. Дунаевский делал по пять-десять вариантов и не был уверен, какой из них запоется… Но я все же попробую…”
Обещать я мог – вернее не мог не обещать: иначе как же дальше работать? Но расстроен был куда больше, чем Гайдай. Пятьдесят на пятьдесят – это провал, это не пол-успеха, а только нудный повод для бесконечных будущих оправданий и попыток доказать, что прав именно я и те пятьдесят процентов людей, которым нравится моя песня. Мол, другие пятьдесят процентов просто ничего не понимают, и лучше бы им просто не ходить в кино, не слушать музыку, своего носа никуда не показывать по причине отсутствия вкуса и способности наслаждаться истинно прекрасными произведениями, какого бы то ни было искусства. В общем, ерунда.
Поэтому на следующий день после разговора с Леонидом Иовичем я сидел за роялем в уютном доме творчества «Иваново» и с утра до вечера сочинял новую музыку. Сочинил по примеру Дунаевского шесть вариантов. Из шести выбрал три и отослал в Алушту, где уже шли съемки. А из этих трех выделил особо песню про медведей.
Гайдай ответил быстро: “Получил твою песню. Так, ничего. Но, думаю, популярной она не будет. Пожалуй, надо приглашать другого композитора”.
Грустный ответ… Но что толку грустить? Я написал заявление: “Прошу освободить меня от картины, так как моя работа не удовлетворяет режиссера, а я ничего лучше сделать не в состоянии”.
С этим заявлением я пришел к художественному руководителю «Мосфильма» Ивану Александровичу Пырьеву. А это именно он после «Операции «Ы» сказал мне и Гайдаю:
– Вам надо работать вместе.
Теперь же он глянул на мое заявление, выслушал короткие пояснения, как предлагались варианты, и стукнул кулаком по столу:
– Где Гайдай?
– В Алуште.
– А вы почему здесь? Срочно езжайте туда! Что это такое: режиссер там, а композитор здесь?!
С этими словами Пырьев разорвал мое заявление.
Я поехал в Алушту. Ничего особо радостного от этой поездки я не ждал. Но когда приехал, – меня встретили актеры, напевающие припев к будущим «медведям» – пока без слов. Они сказали, что мелодия им очень нравится, запомнилась сразу и поется, будто сама собой, независимо от желания.
Вскоре подъехали и сценаристы. Послушали – и тоже подхватили припев. А Гайдай упрямо твердил:
– Это только вы поете, а народ петь не будет.
И хлопал дверью, не соглашаясь признать, что «ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля – вертится быстрей земля». Инквизитор! Наконец хлопанье дверью прекратилось. Условно. Гайдай все еще хмурился и сказал так: “Ладно. Записывайте. Но меня вы не убедили”.
Что поделаешь: он сомневался. Он имел на это полное право. Он отвечал за всю картину в целом. Я тоже продолжал сомневаться, пока не дождался выхода пластинки с записью песни и прекрасной новости: самый большой тираж года! Потом Аида Ведищева, исполнявшая «Медведей», уехала с этой песней на фестиваль в Сопот.
Но трудности, о которых рассказал Зацепин, это были не единственные трудности по поводу песен. Поэту Леониду Дербеневу доставалось от цензуры, даже в самых невинных случаях. Первоначально песня начиналась так:
Где-то на белой льдине,
Там, где всегда мороз,
Чешут медведи спину
О земную ось.
Но худсовет такого натурализма не одобрил: как это так – чешут? Блохи у них, что ли? Или, может быть, даже вши? Не эстетично!
Пришлось срочно переделывать, в результате чего получилось:
Где-то на белом свете,
Там, где всегда мороз,
Трутся спиной медведи
О земную ось.

Ладно… Вроде бы и так ничего. Песня полюбилась, зазвучала, дожила до наших дней. Но те мишки, которые не терлись, а чесали спину, были все-таки более живыми.
Совсем не все гладко получилось и в карьере Аиды Ведищевой – исполнительницы главного музыкального номера фильма. Сначала было хорошо, легко и беззаботно:
Аида Ведищева– Мне позвонила подруга, работавшая на радио, и сказала, что нужно записать песню. Я посмотрела ноты. Песенка была незамысловатая, особенно там и петь-то было нечего! Запись заняла полчаса, потом я уехала домой, и думать об этом исполнении забыла. Через неделю раздался звонок: вы прошли конкурс. Но я-то и понятия не имела ни о каком конкурсе. Оказывается, многие участвовали в пробах на голос героини.
Для меня это было большим счастьем. Как только пластинка фирмы «Мелодия» с этой песней заняла первое место по количеству продаж, меня как первую советскую «миллионершу» (к сожалению, не по деньгам, а только по тиражам) послали на «День грампластинки» фестиваля эстрадной песни в Сопоте.
И тут вмешался рок… В первый день фестиваля в Чехословакию вошли советские войска. За несколько минут до выступления я застала в гримерной рыдающую Валентину Леонтьеву:
– Аида, война!
Чехословацкие певцы Карел Готт и Хелена Вондрачкова, услышав это известие по местному радио, тут же встали, сложили концертные костюмы и отправились в аэропорт. А мы, советские, остались, конечно… Я пела свой репертуар, и даже сверх него: с песней «Гуси-гуси» я стала лауреатом. А когда вернулась в Москву, Екатерина Фурцева выразила неудовольствие: не те песни пела, не так пела… И я попала в список из шестидесяти фамилий, чьи записи было рекомендовано стереть в архивах теле- и радиостудий: в начале списка значились Вишневская, Ростропович, а в числе тех, кто ближе к концу, – моя…
Вот вам и «ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля»…Но в конце концов у Аиды Ведищевой все не так плохо устроилось. Список возник уже тогда, когда были записаны песни для «Бриллиантовой руки». И сама певица в конце концов сумела начать новую жизнь, доказав карьерой в Америке, как силен ее характер и как неординарен талант.
А вы помните, кто еще пел в фильме? Неужели забыли? Те самые «ля-ля-ля…» комически-сладким голосом! Ну да, конечно, Вицин. И это его коротенькое соло имело удивительные последствия:
– В фильме «Кавказская пленница» я подпеваю тоненьким голоском.

Продолжение.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ