ГАЙДАЙ СОВЕТС...

ГАЙДАЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

ПОДЕЛИТЬСЯ

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ

Продолжение. Начало в №15/195

До Москвы Гайдай проделал путь в воинском железнодорожном эшелоне. Всю дорогу он мечтал, что еще немного – и он увидит места, прекрасней которых нет, как ему казалось, во всем мире. Но свидание не состоялось. Из всех заветных московских мест Гайдай мельком увидел только несколько плохо освещенных станций метро. Все получилось точно так, как снял потом в фильме «У твоего порога» Василий Ордынский – однокашник Гайдая по институту. Там его герой, молодой солдатик, ровесник Василия и Леонида, растерянно сжимает в руках пилотку и спрашивает: “А где же Москва? Выходит, мы ее всю под землей проехали?”. Так и Гайдай.
Оказавшись на фронте, в составе 381-й стрелковой дивизии, Гайдай не мог оставаться где-то за чужими спинами. Только на самом передовом участке, лицом к лицу с врагом. Вскоре по его прибытии во фронтовую часть, командир построил бойцов и задал вопрос: “Кто владеет немецким языком?”
В числе тех, кто сделал шаг вперед, был и сержант Гайдай. Который, если честно, знал немецкий на уровне «Anna und Marta baden». Зато сразу догадался: вопрос о языке связан с набором добровольцев- разведчиков – так оно и оказалось. Гайдая взяли в батальон пешей разведки. И он ходил через линию фронта. И приводил «языков». Так продолжалось всю зиму. А двадцатого марта сорок третьего года разведчик напоролся на противопехотную мину…
В этот день и кончилась бы его история, но его нашли и доставили в госпиталь с тяжелейшим ранением в ногу – раздроблена кость, разорваны мышцы. Военным хирургам в городе Иваново досталось работенки. Честно сделав все для исцеления раненого, врачи тем не менее ждали гангрены и готовились ампутировать с таким трудом собранную по частям ногу. Тогда сержант пешей разведки взмолился:
– Ребята, а можно как-нибудь так, чтобы не отрезать? Понимаете, я артистом быть хочу. Нельзя мне без ноги.
И, наверное, ангел-хранитель сержанта еще раз пустил в ход все свое влияние на небесах: Господи, поверь, этому парню без ноги и впрямь нельзя, у него впереди такое будущее! И – убедил. Земные целители разглядели в положении тяжелораненого обнадеживающие признаки и решили: можно не отрезать.
Потом была досрочная демобилизация и возвращение в Иркутск. Сержант из роты пешей разведки добрался до дому на костылях, но с живой ногой, без протеза. Еще немного подлечился и с 1944 года стал студентом театральной школы при Иркутском драматическом театре. Жил в общежитии, на студенческую стипендию и крохотный паек – триста граммов хлеба в день. Навещая родителей в Глазково, Леня немножко отъедался, но потом опять начинались голодные дни.
Навсегда осталось у него воспоминание об одном вечере, когда ребята-однокурсники в соседней комнате жарили картошку. Ох, и запах от нее шел! А Гайдай лежал на койке у себя. Про него вспомнили, кто-то сказал: «Надо Леню позвать». А другой отозвался: «Не буди, он спит». Гайдай не спал, но не мог заставить себя встать и пойти за стол без приглашения – неудобно. Так и остался без картошки.
Окончив школу, он поступил работать в театр. Сразу получил множество ролей в спектаклях по пьесам Чехова, Корнейчука. Перед ним открывалось поприще провинциального премьера. Это была большая приманка, щедрая и с долгой перспективой. Толпы простодушных поклонниц, на все готовых ради «душки-артиста», покровительственная приязнь областного начальства… Но разве это могло быть пределом мечтаний?
С успехом играя в поставленных иркутскими режиссерами спектаклях, Гайдай все чаще задумывался, что делает не совсем то. Ему хотелось пробовать себя в ином качестве, хотелось самостоятельности. И он понимал, что хотя школа при театре дала ему немало, есть еще что-то, чего ему не хватает:
– Меня тянуло к комедии с самого начала. До войны я бредил театром. В 1944 году вернулся из госпиталя в родной город, в свой театр, где как раз организовалась актерская студия.. Учился, работал во вспомогательном составе. А комедия не давала покоя. Был, помню, у нас спектакль по пьесе Нушича «Госпожа министерша», я играл совсем крохотный эпизодик без слов. Время прошло, уже можно похвастаться: зал покатывался со смеху, оркестранты тянули шеи из своей ямы – посмотреть, что происходит. Такой был эффект, что …режиссер эту мою сцену отменил. Не со зла, он был прав: я сбивал ему основное действие, акценты все сползали.
В театре в том же был и мой первый режиссерский опыт. В той же «Госпоже министерше» я ставил сцену драки. Понравилось. Решил учиться этому делу, поехал в Москву поступать в ГИТИС. О кино я тогда почти не думал. Но случилось так, что ГИТИС для меня оказался недоступен из-за уже наработанной актерской школы. А я уже из театра уволился… Ну, думаю, была не была – пойду в кино. Сдал экзамены во ВГИК. И не пожалел. Кино, я уверен, интереснее театра – впрочем, этого мнения я никому не навязываю.
В августе 1949 года, среди столпотворения, царившего в коридорах ВГИКа, сразу бросалась в глаза длинная, как жердь, фигура. Обращавшимся к нему долговязый говорил:
– Леонид Гайдай, будьте знакомы.
Он много хохмил, относился к себе с иронией, и это запоминалось. Он был старше многих абитуриентов, ему тогда было уже двадцать шесть лет.
До ВГИКа он сдавал экзамены на режиссерский факультет ГИТИСа. Но там действительно сложилась практика: профессиональных актеров не брать! Андрей Гончаров, главреж Театра Моссовета, сидевший в приемной комиссии, с ласковой иезуитской ноткой в голосе спрашивал:
– А вы случаем не практикующий артист?
Гайдай кое о чем догадался и на второй экзамен уже решил не ходить. Сделал ставку только на ВГИК. Там будущим режиссерам не вменялось в вину актерское прошлое. И Гайдай мог не скрывать, что он играл Соленого в «Трех сестрах», играл Ивана Земнухова в «Молодой гвардии», Медведева в «Славе» Гусева, Винченцио в «Укрощении строптивой», шофера Гончаренко «Под каштанами Праги» Симонова, радиста Апанасенко «За тех, кто в море» Лавренева, Янова Яссе в «Заговоре обреченных» Вирты и десяток мелких ролей.
Во ВГИК собрались поступать вообще все очень просвещенные и бывалые люди. Много знали о набиравших курс Михаиле Ромме и Сергее Герасимове, об их вкусах и пристрастиях, о требованиях к абитуриентам. Гайдай был подготовлен достойно, особенно хорошо знал киноактеров. А также часто ссылался на свою театральную практику, анализировал сыгранные образы.
Кое-кому казалось странным: зачем, имея прочное положение актера на первых ролях, он вздумал испытывать судьбу в неверном качестве студента? Когда его прямо спросили об этом, Гайдай шутливо бросил в ответ:
– Половина успеха актера зависит от случайности, половина от внешности, остальное от таланта. Надоело быть рабом обстоятельств.
На самих экзаменах успех абитуриентов во многом зависел от политической подготовки: много спрашивали о международном положении и о внутренней политике. Чтение газет входило в обязательную программу. А советские газеты тогда писали, в основном, о победах и свершениях социализма в СССР, а также о заразительном примере этих свершений для всего мира. Жизнь, казалось бы, подтверждала это: Мао Цзэдун вел свой огромный народ по пути, проложенному Лениным и Сталиным. Пальмиро Тольятти наращивал ряды итальянской коммунистической партии. Во Франции набирала популярность газета «Юманите» и усиливалось влияние лидера коммунистов Мориса Тореза.
В общем, легко было поверить, что в мире не осталось уголка, где не любили бы страну Советов, ее вождей и ее народ. Молодым людям, которые стали студентами творческого вуза, все казалось по плечу. Им нравилось чувствовать себя политически грамотными, заинтересованными в судьбах мира, участвовать, как им казалось, в борьбе за окончательную победу социалистических идей во всем мире. Молодые силы, успешно сданные вступительные экзамены, огромные творческие планы поддерживали их веру в себя.
Но первые разочарования не заставили себя ждать. Оказалось, что Ромм и Герасимов набирали курс не для себя, у них уже имелись мастерские во ВГИКе. Чем дольше продолжалось отсутствие на курсе режиссера с именем, тем труднее становилось его наконец найти. Кто из известных режиссеров, не участвуя в отборе и первоначальном «просвечивании» студентов, возьмется теперь их воспитывать?
Время шло. Мастера все не было. И на первом курсе все более заметной личностью становился …Гайдай. Начиная с внешности: самый длинный и едва ли не самый худой, на длинной шее – небольшая голова со вздернутым носиком-пуговкой, от чего весь вид получался абсолютно несерьезный. С такой эксцентричной внешностью он был замечательным актером, мастером на проделки – веселые, но не всегда безобидные. В общении его характер сказывался в том, что всякую ерунду, бред и глупость он «выдавал» с серьезнейшим видом, как будто говорил о важнейших вещах и был кровно заинтересован в том, чтобы убедить собеседников. А вот дорогие и задушевные для него мысли высказывал шутливо, легкомысленно, как будто предлагал всем посмеяться над этакой чепухой. Причем и умное, и бредовое рождалось и приходило ему на язык совершенно спонтанно, без внешних сигналов оповещения. Даже те, кто хорошо его знал не раз оказывались в заблуждении, а уж малознакомые люди – те и вовсе сильно рисковали душевным здоровьем, особенно, когда Гайдаю приходила охота повалять дурака.
Вот один случай. Между вузовским общежитием и институтом был пустырь – большой плоский заболоченный луг, заросший там и сям неряшливым кустарником, иногда довольно густым. Местечко было не из приятных – как для взора, так и для личной безопасности. Хотя днем по нему ходили запросто, с наступлением темноты всем, особенно женщинам, хотелось заручиться поддержкой надежных сопровождающих. Одна из сотрудниц института подошла к двум студентам, спросила, не в Останкино ли они идут. И обрадованно примкнула к попутчикам. Полпути троица прошла нормально, но на середине пустыря, в месте наиболее темном и страшном, студент Гайдай оборвал веселый разговор, остановился и с холодной угрозой в голосе сказал женщине: “Ну-ка, снимай шубу.”
Бедняжка так и застыла на полушаге, на полуслове. Но «оборотень» этим не удовольствовался:
– Что стоишь? Шубу снимай, говорю. Может, помочь?
И все это на полном серьезе, глубоко в образе. Второй студент – и тот растерялся, ничего не мог сказать. Только разразился нервным смехом, веря и не веря происходящему. Пока Гайдай не признался, наконец, что все это шутка. Сдавая экзамены, Гайдай-студент никогда не признавался, что чего-то не знает. Вместо этого он с невозмутимым видом поправлял очки и заявлял: “Прежде чем ответить на этот вопрос, надо сделать экскурс в историю проблемы…” И переводил разговор Бог знает в какое давно прошедшее время, лихо манипулируя именами, названиями произведений, городов, стран. При этом всегда выдерживал авторитетную интонацию и еле уловимую, но все-таки иронию по отношению к преподавателю, задавшему трудный вопрос. Словно доносил до того подтекст: “Не могу я ответить по существу, не могу. Но – попробуйте поймайте меня!”. Может быть, не все это чувствовали, и чаще всего насмешник-студент выкручивался, получал четверки и пятерки. Он мог сыграть ва-банк в безвыходном положении. Один его однокурсник отчаялся выполнить домашнее задание – найти в литературе отрывок, преимущественно без речи персонажей, насыщенный физическими действиями, который можно было бы воплотить в расширенном актерском этюде с воображаемыми предметами. Гайдай узнал о его мучениях и разом решил проблему:
– Да плюнь ты на литературу! Напиши этюд сам, придумай физического действия побольше и сошлись на кого-нибудь как на автора.

(Продолжение следует)

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ