ЗВЕЗДА ПО ИМЕ...

ЗВЕЗДА ПО ИМЕНИ ЭСТЕР

70
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

(Продолжение. Начало в 470)

Вообще-то он прекрасно понимал причину своей к ней неприязни… Но что толку в его понимании? К двадцати семи годам Тим уже миновал тот возраст, когда любая неправильность мироустройства заставляет хлопать дверью и искать правильного устройства в другом помещении. Не то чтобы он успел изучить все помещения досконально, но мальчишеские порывистые жесты оставил в прошлом.

В том своем наивном прошлом он вполне мог бы сказать Ольге примерно то же, что сказал директрисе, когда она в пятый раз принялась ему объяснять, что он неправильно излагает детям идейную направленность «Капитанской дочки», а также «Преступления и наказания», а еще «Войны и мира». Четыре раза Тим кое-как вытерпел ее дубовые наставления, а на пятый высказал все, что он думает лично о ней, о ее руководстве школой и о детях, которым в руководимой таким образом школе приходится учиться.

Результатом того разговора стало увольнение. Правда, уволился он по собственному желанию: директриса не сумела найти статью, по которой это можно было бы сделать. Но, во-первых, теперь Тим не мог позволить себе потерять работу – его выбор был ограничен в силу тех условий, которые он поставил себе сам и существенность которых ни с кем не собирался обсуждать. А во-вторых, Ольга явно не стала бы затруднять себя такой ерундой, как статья Трудового кодекса.

Она молчала, глядя на него ярко-голубыми глазами. На губах у нее чуть заметно мелькала улыбка.

– Что-нибудь нужно, Ольга Леопольдовна? – нетерпеливо спросил Тим.

– А ты как думаешь? – Зачем, по-твоему, женщина невесть куда приезжает, да еще чуть свет, да еще в холод такой?

– Мало ли, – пожал плечами Тим. – Бизнес есть бизнес.

Он еще надеялся, что ей будет неловко говорить обо всем вслух и напрямую. Но, как выяснилось тут же, надеялся он на это напрасно.

– Ты мальчика-то из себя не строй, – жестко, уже без всяких посторонних интонаций проговорила Ольга. – Сколько я с тобой в переглядки играть буду? И так перед ним, и этак – зарплату вон повысила… Не встает на меня, так и скажи, простимся без грусти и печали. Можешь – покажи, на что способен, я в долгу не останусь.

– Прямо сейчас показать? – усмехнулся Тим. – Здесь?

Он ткнул вилами в смешанный с соломой конский навоз. Когда она вошла, он только что вычистил денник Бахтиера да так и стоял с вилами в руках.

– А почему бы и нет? – хохотнула Ольга. – В дерьме трахаться – в этом что-то есть. Кайф и драйв.

Самое смешное, что она, в общем-то, не ошибалась. В ней было так много до грубости здоровой женской притягательности, что Тим не раз ловил себя вот именно на желании повалить ее прямо в навоз, чтобы сделать, наконец то, чего она от него добивается. В конце концов, что должно было его останавливать? Его стремление к этой женщине было органично, как… Как навоз под ногами.

«Глупое все-таки занятие, метафоры искать», – мелькнуло у него в голове.

Навоз, который вообще-то не вызывал у Тима ни капли брезгливости, чуть не вызвал у него рвоту, как только стал метафорой его отношения к женщине.

– Кайф и драйв? – медленно произнес он. – А ты купи себе мужчину, сюда привези и трахайся с ним в навозе. Почему нет?

Ольга молчала так долго, что пауза показалась Тиму то ли зловещей, то ли театральной.

– Купить, значит? – негромко произнесла она, наконец. – А я, на минуточку, тебя уже купила. Ты не понял, может? – Голос ее окреп, в нем зазвучали стальные ноты. – Или специалист великий? Топ-менеджер? Что ты умеешь, чего ты стоишь, чтоб так с хозяйкой разговаривать? До старости лет будет в дерьме копаться, а корчит из себя – куда там!..

Если бы она подняла у себя из-под ног комки этого самого дерьма и стала швырять ему в лицо, то и тогда чувство, поднимающееся в нем все выше к горлу с каждым ее словом, было бы менее сильным. Ярость заливала его, бешеная, неукротимая ярость! Рука сжала черенок вил так, что чуть не лопнули вены. Медленно, видя перед собою лишь яркие вспышки, сверкающие в полутьме конюшни, Тим пошел на Ольгу.

Что остановило его в последний момент, он не понял. Да и невозможно было это понять – слишком безотчетно было все, что он сейчас чувствовал и делал.

Вилы он отшвырнул в сторону с такой силой, что когда они воткнулись в навоз, то загудели, как натянутая тетива тугого лука.

Какое лицо стало при этом у Ольги, он не видел. Видел только, что она стоит совершенно неподвижно. Так замирают, когда в комнату влетает шаровая молния, чтобы случайным движением не привлечь к себе смертоносную стихию.

Какие-то слова – обрывистые, бессмысленные в своей грубости – рвались у него из горла. Но он подавил их в себе. Она не заслуживала слов. Все это не заслуживало слов – слова были слишком дороги ему.

Когда Тим уже стоял в освещенных тусклым утренним солнцем дверях конюшни, он услышал у себя за спиной:

– Вы у меня больше не работаете, Тимофей Игнатьевич. Такой вы себе выбрали кайф и драйв.

 

Глава 13

Домой он вернулся все-таки не рано.

Уже подходя к проходной, Тим вспомнил, что дети-то не в курсе его конфликта с начальством и приедут сегодня кататься, как было договорено заранее. Хорошо, что он вспомнил об этом до проходной, а не после: Ольга наверняка уже велела охраннику больше не пускать его на рабочее место.

На его бывшее рабочее место.

Когда он поочередно подсаживал детей в седла, водил коней по леваде, придерживая маленьких всадников, чтобы они не упали, если их вдруг схватят судороги, когда потом помогал воспитательнице переодевать их после занятий, Ольгиной «Ауди» у конюшни уже не было.

«Может, передумала? – уныло подумал Тим. – Прийти завтра, как ни в чем не бывало…»

Но эта мысль была так унизительна, что он даже зубами скрипнул, словно в порошок хотел ее стереть.

Он не помнил, как добрался до дому.

После полудня мороз спал, но сразу же началась метель. Улицы опустели: машины не могли двигаться из-за заносов, а люди двигаться не могли тем более – ветер поднялся такой, что сбивал с ног.

После того как Тим прошел от метро на Чистых прудах до дома в Кривоколенном, у него даже плечи онемели, непонятно, от чего больше, от холода или от ударов ветра. Ветер свистел даже в подъезде – наверху, под самой крышей, где было его жилище.

Тим открыл дверь и почувствовал, что словно бы вступил в теплое озеро. Тепло окутало его, поглотило, растворило; у него даже голова закружилась от такого мгновенного и полного растворения.

И сразу он увидел Алису.

Она вышла из комнаты в прихожую и стояла в кружении его головы, как виденье.

Точнее, в прихожую-то она не вышла – там просто не могли поместиться два человека одновременно, – но остановилась в дверном проеме, в котором дверь, впрочем, отсутствовала, потому что в квартире не хватало пространства для того, чтобы эту дверь открывать. Это вообще была очень бестолковая и неудобная квартира, несмотря на ее романтичное расположение в башенке. Ну да выбирать не приходилось: другой у Тима не было, да и эта ему не принадлежала.

Все это как-то никчемно и глупо мелькнуло у него в голове, когда он увидел Алису. Еще утром он представить не мог, что при виде ее у него могут появиться такие убогие мысли. Но с утра многое изменилось.

– Ты, в самом деле, пришел пораньше. – Она улыбнулась. – Но замерз. У тебя щеки совсем белые, и уши тоже. – Она подошла к нему и потерла его щеки и уши маленькими теплыми ладонями. – Все-таки ужасно, что ты так легко одет в такой мороз.

– Ничего ужасного, – буркнул он. – Одет, как одет.

Тепло, исходящее от нее, смешивалось с общим непривычным теплом дома. От такого двойного тепла ему хотелось, не раздеваясь, лечь на пол прямо вот здесь, на пороге, и уснуть, и ни о чем больше не думать, и забыть все, что случилось сегодня в конюшне.

Он снял куртку, повесил на вбитый в стену гвоздь, снял ботинки, прошел в комнату и сразу понял причину такого неожиданного тепла. Рядом с кроватью, на которой они с Алисой спали этой ночью вместе, стоял новенький обогреватель. Коробка от него была сложена плоско и аккуратно, и кровать была застелена так же аккуратно каким-то незнакомым ему покрывалом. Он точно знал, что никакого покрывала у него нет, он всегда застилал постель тем же пледом с дыркой посередине, которым укрывался.

Обогревателя у него не было тем более.

«И почему сам до сих пор не купил? – мрачно подумал он. – Даже в голову не пришло… Что ж, дождался – твою жизнь умело обустроили. Осталось только поблагодарить за сочувствие к твоей нищете!»

Денег на обогреватель и покрывало у него, наверное, хватило бы. Но бытовое течение жизни не казалось ему таким значительным, чтобы уделять этому специальное внимание. Его удивляло, когда сколько-нибудь известные поэты, которых изредка интервьюировали газеты, рассказывали, какая у них машина и чем они поливают огурцы на даче. Эти подробности казались ему настолько несущественными, что сообщать их посторонним было даже неприлично. И странным, и тоже неприличным казалось обустраивать быт лично для себя. Поэтому быт его лошадей был обустроен гораздо более добротно и удобно, чем его собственный.

То есть это были не его лошади, конечно. А с сегодняшнего дня он не имел отношения и к обустройству их лошадиной жизни.

– Мы можем пообедать, – сказала Алиса. – Ты голоден.

Она сказала об этом уверенно, даже без вопросительных интонаций.

– Почему ты так решила? – пожал плечами Тим.

Он совсем не хотел есть. Но как только она об этом сказала, он почувствовал, как живот у него сводят голодные спазмы.

– Мне всегда хочется есть после мороза, – улыбнулась она.

– Люди разные.

Ему тоже всегда хотелось есть после мороза.

С кухни доносились соблазнительные запахи. Он встал с кровати, на которую машинально присел, и прошел на кухню.

Обед был уже на столе: какие-то полуфабрикаты в пластмассовых коробочках. Коробочки были самые обыкновенные, магазинные, но такие яркие, что создавали детское ощущение новогоднего счастья.

Он посмотрел на накрытый к обеду стол, на облезлый буфет, сквозь стекла которого виднелись какие-то разноцветные пакетики.

– Еды месяца на три, – мрачно сказал он. – На три месяца безбедного существования.

– Я не нашла достаточно посуды, – сказала Алиса. – Поэтому поставила все на стол прямо в упаковке. У нас вообще-то всегда так делают, но здесь, я знаю, привыкли иначе.

– У меня достаточно посуды, – проговорил Тим. – Для меня – вполне достаточно.

Тут его взгляд наконец выхватил из скудной кухонной обстановки то новое, что до сих пор лишь смутно задевало его внимание.

– Ты и микроволновку, что ли, купила? – медленно произнес он. – А тебе не кажется, что это уже слишком?

– Микроволновка – это совсем не слишком, – пожала плечами Алиса. – Это же очень простой кухонный прибор. И я ее не…

– Я не просил тебя это делать! – Тим слышал, как тяжело вырывается у него из горла каждое слово. – Если бы мне понадобилась микроволновка, я купил бы ее сам. И обогреватель тоже. И еду.

Ему хотелось положить руки себе на горло, чтобы остановить этот злобный поток слов. Там, в конюшне, остановил же он его как-то!

Он резко повернулся и ушел в комнату. Алисины глаза светили ему прямо в спину. Как светила утром звезда, когда он шел через пустынное поле.

В комнате, кроме обогревателя и покрывала, не было, к счастью, никаких нововведений. Впрочем, как же не было!..

Как обычно, когда он входил сюда, Тим взглянул на тетрадь со своими стихами, стоящую на полке прямо над столом. Он всегда ставил ее там, среди книг, и обложка у нее была совсем как у книги. Он понимал, что и обложка, и положение тетради на полке – это дань его тщеславию, и стеснялся этого. И, конечно, не собирался демонстрировать все это посторонним.

Теперь тетрадь располагалась иначе, чем обычно: не стояла, а лежала на полке, и не корешком, а обрезом страниц наружу.

– Зачем ты ее брала?

Он знал, что Алиса стоит у него за спиной: как-то почувствовал, что она пришла вслед за ним из кухни.

Сказав это, он спохватился было, что она, пожалуй, не поймет, о чем он говорит. Но она поняла.

– Ты предложил мне почитать в твое отсутствие. Я подумала, что это книга.

Ее голос звучал спокойно и ровно. А почему, собственно, он должен был звучать иначе? Ну да, они провели вместе ночь, но что ей в этих ночах на убогой койке! Русская экзотика. Кайф и драйв.

– А это, оказалось, не книга, – усмехнулся Тим. – И ты решила выяснить, чем же должен заниматься человек, чтобы спать под дырявым одеялом и жрать черствый хлеб. А когда выяснила, то прониклась сочувствием настолько, что решила купить ему еду и электроприборы.

– Ты не вызываешь сочувствия.

Теперь ее голос звучал не просто ровно, а холодно. И глаза ее, когда Тим, наконец в них заглянул, тоже сияли холодным светом. Он так больно ударил ему в сердце, этот свет, что слова хлынули из горла сами, сами, неудержимо, неостановимо…

– Я сам выбрал для себя все это! Сам, понимаешь? Конюшню, навоз, этот чердак – все это я выбрал сам. И не потому, что больше ни на что не способен, а потому, что иначе нельзя. Нельзя ходить каждое утро в офис и перекладывать бумажки – тогда вот этого не будет. – Он дернул подбородком в сторону тетради. – И мне плевать, что это денег не приносит. На себя как-нибудь заработаю, руки не отсохли пока! – Он сжал кулаки. – И что это нереспектабельно, маргинально – тоже плевать.

Тут он вспомнил круг пишущих стихи маргиналов, к которому по всем показателям принадлежал, и ему стало так противно, что хоть волком вой. Он не хотел принадлежать к этому кругу, он не хотел этого так же сильно, как не хотел становиться белым воротничком, благополучным яппи, или кандидатом филологии, манипулирующим абстракциями, или спившимся бомжем… Он не хотел идти ни по одному пути, к которому с неизбежной и страшной силой толкала его жизнь!

Его жизнь зашла в тупик. Сегодня он понял это со всей очевидностью, как понял и то, что его руки, на которые он так хвастливо и глупо ссылался, не помогут ему из этого тупика выйти.

Он взглянул на свои руки. Оказывается, все это время он сжимал их в кулаки так сильно, что стало больно не только пальцам, но даже мозолям. Кулаки были большие, тяжелые и никчемные. Тим разжал их и спрятал руки за спину.

– Уходи, – глухо выговорил он. – Уходи, уезжай, улетай…

– Уплывай на корабле, – усмехнулась она. – Я поняла. Я так и сделаю.

Входная дверь хлопнула уже через минуту. То есть не хлопнула – Алиса не сделала ни одного резкого движения, – а тихо закрылась.

Тим сел на пол под книжными полками и, положив руки себе на горло, сжал их так, что в глазах у него потемнело.

Слишком поздно он попытался остановить слова, которые так необратимо, так убийственно вырвались из его горла!

 

Глава 14

Эстер впервые видела такую огромную воду.

То есть такую воду, которая не течет сквозь мир, а покрывает его собою полностью. Атлантический океан вот именно заполнял собою весь мир, даже небо казалось всего лишь его частью. Пароход плыл и плыл уже целую неделю, а океан не становился меньше.

«Ну что за глупости в голову лезут! – подумала она. – Как бы, интересно, океан мог стать меньше?»

Но, как о нем ни думай, умно или глупо, океан обладал одним важным свойством: он не мог надоесть. Именно на это его важное свойство Эстер выходила смотреть каждое утро, на самом рассвете.

Для этого ей даже не пришлось отказываться от своей привычки к поздним пробуждениям: теперь, в декабре, солнце вставало тоже поздно.

О том, что ей следует прислать свои документы в Осло, Эстер сообщили в октябре. Она ждала всю весну и все лето – не известий из Осло, конечно, а известий от Игната. Вдруг он еще раз приедет в Прагу по каким-нибудь своим, связанным с мостами делам, вдруг хотя бы позвонит из Москвы?..

В Прагу он не приехал, а звонок раздался только осенью.

– Третий телефон вам уже, Эстер Давыдовна, – сообщила гардеробщица МХТ, церемонная старушка, пришедшая за нею в гримуборную. – Вчера дважды звонили, застать не могли. Поторопитесь.

Об этом-то можно было не напоминать! Эстер летела по лестницам и коридорам старого пражского театра так, как Золушка, наверное, не летела по дворцу прекрасного принца.

– Да! – воскликнула она, задыхаясь. – Я слушаю!

– Пожалуйста, вышлите срочно ваши документы по адресу, который я вам сейчас назову, – без приветствия прозвучал негромкий голос в трубке.

– Да! – снова воскликнула она. – Вы звоните от…

– Послушайте, пожалуйста, какие документы понадобятся, – перебил этот вежливый голос. – Лучше будет, если вы не запишете, а запомните.

– Я запомню, – наконец опомнилась Эстер. – Диктуйте.

После того как ей были перечислены документы – по тому, что все они должны были быть переведены на английский, Эстер поняла, что они предназначаются для получения американской визы, – она спросила:

– А… он сам не приедет… туда, где я?

Она не знала, имеет в виду Прагу или Америку. Да это было и неважно.

– Он не приедет, – после короткого молчания ответила трубка. – Но я выполняю то, что ему пообещал.

Она тоже выполняла то, что пообещала Игнату. Иначе не плыла бы сейчас по Атлантике, и не стояла бы на палубе парохода «Леди Астор», и не смотрела на первую солнечную рябь, бегущую по воде. И океан, и трансатлантический пароход, и рассвет над водою сами по себе не вызывали в ее сердце никаких чувств.

Но она пообещала Игнату сделать все, что он скажет, и она это делала.

– Вы каждое утро прогуливаетесь здесь в одиночестве. Это романтичность или моцион?

Эстер вздрогнула: этот закоулок нижней палубы обычно бывал по утрам безлюден, и она не ожидала, что кто-то заметит ее здесь.

– Это бессонница, – сказала она.

Неожиданный наблюдатель расхохотался.

– Вы, наверное, актриса? – спросил он, отсмеявшись.

– Почему вы так решили? – удивилась Эстер.

– Потому что назвать пробуждение в половине девятого утра бессонницей может только человек богемы. А поскольку у вас красивое лицо и эффектная фигура, я предположил, что вы не художница, к примеру, а актриса. И уверен, что не ошибся.

– Завидная наблюдательность, – усмехнулась она. – А сами вы, конечно, предприниматель.

Она хотела сказать попросту «богач», но подыскала более расплывчатое определение. А кем, кроме как богачом, мог быть мужчина в пальто от Ворта? Прожив семь лет в Европе, Эстер научилась определять изделия этого кутюрье с первого взгляда. И их стоимость была ей прекрасно известна. Непонятно было только, что человек с таким гардеробом делает на нижней палубе.

– Именно так, – ответил он. – Предприниматель. Владелец этого парохода. Итак, вы плывете в Америку за счастьем.

Услышав это, Эстер расхохоталась.

– Может, вы мошенник? Международный аферист? Для серьезного предпринимателя и владельца парохода вы мыслите слишком наивно, – заявила она.

– Почему же? – Он пожал плечами. Солнечный луч скользнул по ворсу его безупречного пальто, и показалось, даже луч стал выглядеть респектабельнее от этого прикосновения. – Для молодой и красивой женщины стремление к счастью – естественное побуждение к дальнему путешествию.

Он произнес это так, словно ее красота и молодость не могли вызывать сомнения. Это было приятно. Может, просто потому приятно, что Эстер в последнее время стала остро ощущать свой возраст. Безмерность морей и безбрежность тоски… Она вспомнила, как размышляя, куда бы ей уехать из Москвы, взялась учить французский, и упражнения ради стала читать Бодлера. В одном его стихотворении ей как раз и встретилось соединение этих понятий. А теперь, на пароходе, это встретилось ей наяву.

Она была одна среди безмерной воды, и тоска ее была безбрежна.

И в этой своей тоске она все чаще думала о том, что ей уже двадцать девять лет, что жизнь ее течет скудно, и нет никаких причин думать, чтобы это течение могло как-нибудь измениться… И неужели надо смириться с тем, что в ней, в этой жизни, больше не будет ничего яркого, сильного, ничего такого, чтобы сердце начало выбивать чечетку?

– Спасибо, – сказала Эстер. – Ваш комплимент приятен. Но я плыву в Америку не за счастьем.

– Ну, дело ваше, – пожал плечами он. – Вениамин Рафалович, будем знакомы. То есть теперь уже Бенджамен, попросту Бен. Так можете меня и называть.

– Эстер Левертова.

Она только теперь догадалась, почему он вызывает у нее расположение. Потому что высокий и широкоплечий! И хотя это придавало его фигуре излишнюю массивность, все же Эстер почувствовала себя рядом с ним как-то… понадежнее. По крайней мере, одиночество, которое она ощущала постоянно, стало не таким острым. Впрочем, может, это было связано только с тем, что Бенджамен Рафалович вызвал у нее хотя и небольшой, но интерес.

Поэтому когда он спросил:

– Я могу пригласить вас сегодня вечером в салон? – Эстер улыбнулась вполне располагающе.

– Можете, – ответила она. – Но я плыву в третьем классе. То есть почти палубная пассажирка.

– Я заметил. Такие вопросы решаются легко.

– Думаете, легко? – насмешливо прищурилась она.

– Уверен. Итак, сегодня в девять я вас жду в салоне к ужину.

«Платье пурпурное надену, – подумала Эстер. – Как наиболее приличное».

Она вдруг почувствовала себя так, словно выпила шампанского и его веселые пузырьки закипели у нее внутри все разом. Неужели не будет сегодня ни бесконечного одинокого вечера на палубе, ни ночи в огромной и мрачной, как трюм, общей каюте?.. Что будет, неизвестно, но хотя бы этого не будет!

Пурпурное платье не утратило своего шарма ни в малой мере.

Эстер почувствовала это сразу, как только вошла в салон первого класса. Она всегда чувствовала, какое производит впечатление, и чувствовала это даже не по внешним признакам – любопытству во взглядах, оживленным расспросам, – а по тому любопытству и оживлению, которые появлялись у нее внутри, когда она и взгляды эти, и расспросы в себя впитывала.

И по всем этим приметам она поняла сегодня вечером, что платье осталось безупречным, несмотря на нелегкий путь, который оно проделало за последние семь лет.

Конечно, его фасон давным-давно вышел из моды, но перед самым отъездом в Америку Эстер собственноручно перешила его, присмотревшись к витринам модных пражских магазинов, так что опасаться за фасон ей сейчас не приходилось.

Да вообще-то она и не думала сейчас о таких малозначительных вещах.

Она впервые оказалась в салоне трансатлантического парохода и, выбросив из головы все мысли напрочь, просто наслаждалась его атмосферой: бордовым бархатом кресел и диванов, и тихим звоном столовых приборов, и сиянием вымытых почти до невидимости бокалов, и негромкими мелодиями, которые наигрывал на рояле юноша с модно набриолиненной головой… И больше всего тем простым и милым разговором, который, не прекращаясь, шел за ужином и продолжался теперь за коньяком, поданным в диванный уголок салона.

– А я не верила Жану, когда он говорил, что нужно есть печеную картошку! – Ингрид улыбнулась с таким располагающим очарованием, что Эстер захотелось не то что улыбнуться, а даже рассмеяться. – Оказывается, это самое действенное средство от морской болезни. Ты мой спаситель, Жан, милый, я у тебя в неоплатном долгу.

– Когда ты станешь звездой Голливуда, то отплатишь мне согласием сыграть вместе в какой-нибудь самой звездной твоей мелодраме, – улыбнулся Жан.

Все засмеялись: известность начинающей актрисы Ингрид Бергман и кинозвезды Жана Мюра была несравнима.

Эстер видела его улыбку десятки раз, хотя самого Жана увидела сегодня впервые. В жизни он оказался так же красив, как на экране, и так же снисходительно дарил женщинам взгляды неотразимого обольстителя.

(Продолжение следует)

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ