Историк-космо...

Историк-космополит Евгений Евтушенко

ПОДЕЛИТЬСЯ

Продолжение. Начало в 24/228
Образ Анны Франк, который, кажется, впервые был создан Евгением Евтушенко в русской поэзии (“Дневник Анны Франк” был опубликован в 1952 г., и его читали почти во всем мире, кроме СССР) потрясает своей искренностью, хрупкостью, незащищенностью девочки, первую любовь которой ломают гестаповские или эсесовские звери в человечьем обличье.
Как мало можно видеть, обонять!
     Нельзя нам листьев и нельзя нам неба.
     Но можно очень много – это нежно
     Друг друга в темной комнате обнять.
     Сюда идут? Не бойся – это гулы
     Самой весны – она сюда идет.
     Иди ко мне. Дай мне скорее губы.
     Ломают дверь? Нет – это ледоход…
Разумеется. главный историко-политический пафос “Бабьего Яра” состоял в протесте против исторической глухоты, сознательного пренебрежения к мукам и жертвам евреев.
Над Бабьим Яром памятников нет,
     Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Позже Евтушенко писал: “Бабий Яр был преступлением фашизма. Но наше многолетнее замалчивание чужого преступления стало преступлением собственным. Замалчивание – это тоже убийство, убийство памяти. А убийство памяти всегда грозит обернуться новой бедой”.
Когда после тяжких колебаний редакция “Литературной газеты” решилась опубликовать это стихотворение, шовинистические элементы восприняли это как “коммунистическую реабилитацию” евреев, как покушение на их русское “национальное достоинство”. Разумеется, ничего подобного не было, хотя с некими “инстанциями” публикация, несомненно, была согласована.
По всей видимости, Хрущев, который как раз в это время готовил XXII съезд КПСС и намечал на этом съезде осуществить вторую, более мощную волну десталинизации, не исключал использования “еврейской карты” при более углубленном разоблачении сталинского культа.
Но Никита-кукурузник никак не мог (да и не желал) противостоять открыто шовинистическим силам, весьма ощутимым и в партийном аппарате, и в хозяйственных, и в творческих кругах. В широко известной своими “квасными патриотическими” установками и послушанием партии газете “Советская Россия” появился ответ Алексея Маркова, начинавшийся словами:
Какой ты настоящий русский,
     Когда забыл про свой народ!
Как бы в награду, Марков в 1963 г. был избран (фактически назначен) секретарем Московской писательской организации.
Но именно Евтушенко, а не Марков был настоящим русским, и не он один!
Многочисленные полученные поэтом письма поддерживали его дух, вселяли мужество и уверенность в правильности избранного им пути.
В этой переписке особенно выделялось письмо великого композитора Д.Д.Шостаковича, который избрал для своей 13 симфонии поэтические тексты Евтушенко, прежде всего “Бабий Яр”. Именно так он и назвал свою симфонию. Шостакович писал: “После прочтения “Бабьего Яра” у меня появился некий ренессанс… Совесть надо реабилитировать. Совесть надо восстановить во всех правах. Надо предоставить ей достойную жилплощадь в душах человеческих. Когда завершу 13 симфонию, буду кланяться Вам в ноги за то, что Вы помогли мне отобразить в музыке проблему совести”.
Гениальная 13 симфония Шостаковича, позволившая распространить “Бабий Яр” по всему миру, способствовала превращению Евтушенко в поэта мировой известности и даже славы.
След “Бабьего Яра” в то же время постоянно тянулся на Старую площадь и Лубянку, превратив Евтушенко в того “внутреннего врага”, которого приходилось терпеть, хотя и непрерывно и в разных формах преследовать. Но пока у власти оставался Хрущев, поэт имел возможность выступать более или менее открыто.
“Наследники Сталина”

В 1962 г., вскоре после того как началась вторая волна хрущевской десталинизации, включая вынос трупа Сталина из Мавзолея, Евтушенко написал стихотворение, по праву звучавшее как историческое предупреждение. Главный пафос “Наследников Сталина” был в формулировании грозного урока истории, состоявшего в том, что зло способно выживать и повторяться, что в том гробу, который выносили из Мавзолея молоденькие новобранцы, был человек, лишь “притворившийся мертвым”. Поэт обращался с просьбой
Удвоить, утроить у этой стены караул,
     Чтоб Сталин не встал и со Сталиным – прошлое.
Поэт четко видел прошлое и вместе с тем он как бы проникал взглядом в будущее, когда действительно будут предприниматься массированные попытки возрождения сталинизма и в советское время, и в постсоветской России (этому будут посвящены специальные материалы, публикуемые в томе, лежащем перед читателем).
Мне чудится, будто поставлен в гробу телефон.
     Кому-то опять сообщает свои указания Сталин.
     Стихотворение завершалось пророческими словами:
     Покуда наследники Сталина живы еще на земле,
     Мне будет казаться, что Сталин еще в Мавзолее.
Судьба произведения была весьма любопытна. Даже близкие поэту по духу люди весьма скептически отнеслись к возможности его публикации. Александр Твардовский с мрачной иронией произнес: “Спрячьте куда-нибудь подальше эту антисоветчину от греха…” Когда же Евтушенко стал исполнять “Наследников Сталина” на творческих вечерах, некоторые ревнители сталинизма из публики даже возмущенно покидали зал. Председатель Союза писателей РСФСР Леонид Соболев обвинил поэта в использовании общественной трибуны для антисоветских вылазок, и это его заявление было по существу дела политическим доносом.
Тем не менее Евтушенко послал стихотворение помощнику Хрущева В.Лебедеву. Помощник потребовал нескольких поправок. Одна из них, между прочим, касалась и выше процитированных строк. Чтобы “сузить круг” наследников Сталина, вместо “кому-то опять” было поставлено имя того человека, на голову которого как раз в это время изливались потоки злобы Хрущева. “Энверу Ходжа сообщает свои указания Сталин”, – так теперь звучала соответствующая строка. Весьма неглупый и достаточно циничный Лебедев полагал, что эта правка сделает стихотворение намного более приемлемым для Никиты.
Лебедев подложил текст на стол Хрущева, тому он понравился и по указанию первого секретаря ЦК стихотворение было опубликовано не где-нибудь, а в самом главном печатном органе – “Правде” (21 октября 1962 г.). Позже, однако, “Наследники Сталина” были причислены к “антисоветчине”. В сборники стихотворение включать не удавалось. Впервые оно было напечатано в книге только в 1989 г.
“Преждевременная автобиография”

В 1963 г. поэту удалось побывать на Западе – во Франции и в ФРГ. Он выступал в различных аудиториях с чтением стихов, отвечал на вопросы, стараясь не сдерживать себя внутренней цензурой, от которой в полной мере избавиться, однако, не удавалось, встречался с деятелями культуры. Буквально в один присест он написал книгу воспоминаний и размышлений, которую передал издателям без санкции советской цензуры. Его “Преждевременная автобиография” была тотчас опубликована на русском языке в Канаде, а вслед за этим на английском в Канаде, США и Великобритании.
Интерес в западном мире к этой небольшой книге оказался настолько значительным, что в следующие годы она была издана в переводе на многие языки. В СССР “Преждевременная автобиография” ввозилась нелегально, перепечатывалась на пишущей машинке, тиражировалась на множительных аппаратах и даже переписывалась. Она стала одной из первых публикаций формировавшегося самиздата. С ней познакомились десятки тысяч людей различных профессий.
Внимание к работе был предопределен несколькими причинами.
Во-первых, это было неподцензурное произведение решительной антикультовской и антибюрократической направленности, своего рода идейный предшественник того утопического “социализма с человеческим лицом”, который безуспешно попытались создать прогрессивные деятели Чехословакии во главе с Александром Дубчеком всего лишь через пять лет. К этому историческому событию в оценке Евтушенко я еще вернусь.
Во-вторых, в своей мемуарной книге поэт рассказал не только о своем прошлом, но и о некоторых пороках советского общества, которые, по его мнению, были наиболее вопиющими. “Революция больна, революции надо помочь”, – звучали в книге слова студентки Литературного института. Евтушенко назвал имя этой студентки, ею была Белла Ахмадулина. Но и сам он придерживался тех же убеждений.
В-третьих, именно здесь Евтушенко впервые открыто провозгласил свой космополитический настрой. “Для меня, – писал он, – мир состоит только из двух наций: нации хороших людей и нации плохих людей. Я националист нации хороших людей”.
В книге проходили один за другим образы близких Евтушенко людей – прежде всего мастеров художественного слова. Он впервые рассказал о Науме Коржавине (Манделе), своем товарище по Литературному институту, или попросту Эмке, который имел мужество не только писать, но и читать антисталинские стихи, когда диктатор был еще жив. Звучали строки Коржавина:
А там в Москве, в пучине мрака
     Тоскливо он глядел на снег,
     Не понимавший Пастернака
     Суровый, жесткий человек.
Добавлю, что то ли Евтушенко неточно запомнил слова Коржавина, то ли тот сам позже изменил текст, но обычно в публикациях вместо “Тоскливо он глядел на снег” стоит “Хотел понять двадцатый век”, а в последней публикации (2004 год) поэт восстановил изначальный текст 1945 года: “Встал воплотивший трезвый век/ Суровый, жесткий человек,/ Не понимавший Пастернака”.
Немало строк у Евтушенко были посвящены Борису Пастернаку, Эрнсту Неизвестному и ряду других “неуправляемых” деятелей культуры, имена которых в СССР всячески замалчивались властями.
Многие страницы книги были пронизаны сталинской темой. Выражалось негодование сталинским государственным антисемитизмом, той толпой рьяных слуг, которая бездумно следовала указаниям вождя, прежде всего во имя собственного благополучия. “Я понял, – писал автор, – что величайшее преступление Сталина состояло не в арестах и расстрелах по его приказу. Его величайшим преступлением была ржавчина, которой он покрыл человеческие души”.
Книга завершалась рассказом о тех перипетиях, которые сопровождали публикацию в “Литературной газете” “Бабьего Яра”.
Если это стихотворение вызвало волну нападок на Евтушенко, то “Преждевременная автобиография” спровоцировала подлинное вулканическое извержение официальной ярости, к которой на этот раз присоединился и сам Хрущев. Партийний лидер обрушился с грубыми нападками на поэта на встрече с деятелями культуры, причем произошло это незадолго до его собственного изгнания из власти.
Евтушенко полагал, что недалекого Никиту сознательно натравливали на свободолюбивых писателей и художников те самые силы, которые готовили его свержение. В предисловии к сборнику своих произведений “Я прорвусь в двадцать первый век…” (Москва, 2001) поэт высказывает следующую мысль: “Политический конец Хрущева был предопределен его собственной половинчатостью, когда он не решился признать свою часть вины за преступления сталинского времени. Он сделал ‘козлом отпущения’ сначала Сталина, затем Пастернака. Напоследок превратил в целое стадо ‘козлов отпущения’ стольких молодых художников и писателей. Брежнев напялил шкуру ‘козла отпущения’ на Хрущева и поплатился тем, что сам оказался в ней”.
Думается, что поэт и историк допустил здесь логическую ошибку, попытавшись измерить партократа Хрущева близкими ему тогда мерками “демократического социализма” (категории, добавим, изначально фиктивной, если понимать под социализмом некое совершенное общественное устройство). Ведь Хрущев просто не мог, не был в состоянии признать свою ответственность за преступления сталинского тоталитарного режима, ибо этим он либо вступил бы на путь отказа от социализма, либо ускорил бы собственное падение.
После появления на Западе “Преждевременной автобиографии” нападки на Евтушенко заполнили страницы газет и журналов, как общеполитических, так и отраслевых. Некий А.Мигунов в журнале “Пограничник” выступил снова просто с политическим доносом, заявив: “Пресмыкаясь перед империалистическими заправилами реакционной прессы, Евтушенко искажает историю советского общества, клевещет на советский народ, бросает тень на советский строй”.
С точки зрения последующего опыта и хода событий, эти и подобные им инсинуации могли по существу дела звучать только похвалой творчеству Евтушенко, который должен был видеть признаки одобренья “в диких криках озлобленья”.
Но жил поэт в советской, коммунистической державе, покидать ее не желал, да и не мог. Приходилось ему очень нелегко.
“Братская ГЭС”

Поэт пошел на хитрый и рискованный шаг. Он решил написать большую философско- историческую поэму, которая должна была послужить неким псевдоизвинением перед властями, в то же время сохраняя дух свободомыслия, почти открытый протест против пороков современного ему режима. Более того, в поэме должны были появиться исторические намеки, своего рода переклички, которым предстояло засвидетельствовать, что Евтушенко сделал новый шаг на пути полного отказа от коммунистической догматики.
Новая поэма, появившаяся в 1964 г., была названа “Братская ГЭС”. Этой электростанции, к которой в разных ипостасях автор возвращается на протяжении всего произведения, предстояло стать тем спасительным фоном, той данью властям, на зыбкой базе которой Евтушенко построил совершенно иное художественное здание.
Своего рода преддверием к исторической ткани “Братской ГЭС” было стихотворение – раздумья над историей и над ее воспроизведением. Поэт уподобил себя здесь летописцу Пимену, совершенно независимому от царских предначертаний.
Когда плеща невоплощенно,
     Себе эпоха ищет ритм,
     Пусть у плеча невоплощенно
     Свеча раздумия горит.
     Каким угодно тешься пиром,
     Лукавствуй, смейся и пляши,
     Но за своим столом ты – Пимен,
     Скрипящий перышком в тиши.
     И что тебе рука царёва,
     Когда ты в келье этой скрыт,
     И, как лиловый глаз циклопа,
     В упор чернильница глядит!
Сама же поэма совершенно нетрадиционно и в противовес каким бы то ни было канонам начиналась вступительной “Молитвой”, лишь за которой следовал пролог.
Сквозь всю поэму шла перекличка эпох. Творческий полет нёс поэта в древние времена и в недавнее прошлое, в российские были и в современные ему дни. Поэма звучала протестом против тоталитаризма во всех его – материальных и духовных – ипостасях и проявлениях. Когда в главе, посвященной египетской пирамиде, читатель знакомился с “Песней надсмотрщиков”, ему не требовалось большого воображения, чтобы транспонировать хор представителей этой древней, но вечной профессии на наши дни, с конкретными адресами – Старая площадь и Лубянка.
Плетка – лекарство,
     Хотя она не мед.
     Основа государства –
     Надсмотр, надсмотр.
     Народ без назидания
     Работать бы не смог.
     Основа созидания –
     Надсмотр, надсмотр.
     И воины, раскиснув,
     Бежали бы, как сброд.
     Основа героизма –
     Надсмотр, надсмотр.
     Опасны, кто задумчивы.
     Всех мыслящих – к закланию.
     Надсмотр за душами
     Важней, чем за телами.
     Вы снова загалдели?
     Вы снова за нытьё?
     Свободы захотели?
     А разве нет её?
     (И звучат не слишком бодро
     Голоса “Есть!”, “Есть!” –
     То ли есть у них свобода,
     То ли хочется им есть).
Собственно говоря, даже в контексте “египетской пирамиды” приведенные слова однозначно воспринимались как разоблачение советского (да и любого другого) тиранического режима. Я при этом уже не говорю о том воспроизведении рабовладения, которым был пронизан сталинский ГУЛАГ.
Особенно яркой и точной мне представляется художественная, остроумная констатация неизбежной связи между тираническим политическим режимом и хозяйственным дефицитом, сформулированная в двойном подходе к смыслу краткого слова “есть”. В большей или меньшей степени, в разные времена и в различных странах, но всегда появление самовластных диктатур неизбежно влечет за собой в конечном итоге экономический упадок или застой, исчезновение или подавление хозяйственной инициативы, которая неизбежно приобретает искаженные формы, и результатом этого становится большая или меньшая нужда населения.
Блестящая формула Евтушенко являлась, таким образом, далеко не только художественным приемом, но и вдумчивой исторической констатацией.
Следующий обобщенный исторический образ в поэме – образ России. Автор воспроизводит его, впрочем, не только в виде абстракции, хотя в эпической поэме такого рода художественная абстракция – плодотворный творческий прием. Говоря о муках своей страны в прошлом, которую “топтали, нанося за ударом удар”, не только печенеги с татарами, но и “свои – пострашнее татар”, Евтушенко вступает в резкую полемику с теми, кто прославлял терпение России. Недавно я привел выдержку из “Братской ГЭС” в качестве эпиграфа к статье об А.С.Есенине-Вольпине. Осмелюсь повторить эти потрясающие, на мой взгляд, поэтические раздумья:
Могу понять, как столько лет Россия
     Терпела голода и холода,
     И войн жестоких муки нелюдские,
     И тяжесть непосильного труда.
     И дармоедов, лживых до предела,
     И разное обманное вранье,
     Но не могу осмыслить: как терпела
     Она само терпение свое?!
От общих раздумий о судьбе России Евтушенко переходит к конкретным периодам и деятелям. Перед читателем проходит вереница исторических персонажей, в числе которых Степан Разин и декабристы, петрашевцы и Чернышевский. Венчает эту историческую галерею Ленин, к которому поэт, оставаясь еще верным сторонником “подлинного социализма”, сохранил искреннее почтение.
Но любопытно, что сам Ленин предстает в поэме не как некая вершина, не как “горный орел”, культ которого, в противовес культу Сталина, раздували в то время советские властители и их пропагандистские слуги, а как один из многих в ряду видных исторических образов революционной истории России. Более того, глава “Стенька Разин” звучит куда более ярко и убедительно, нежели, повторяю, искренняя, но значительно более слабая глава “Ярмарка а Симбирске”, лишь в конце которой появляется “яснолобый симбирский мальчик”, которому предстоит сказать “праведное ‘Вставай…’ ”
Имея в виду изложенные выше наблюдения, можно полагать, что соответствующие главы в “Братской ГЭС” являлись еще неоформившимися, едва только прослеживаемым, но все же фактически начинавшимся отказом от восхваления Ленина.
Что же касается Стеньки Разина, то глава о его казни в Москве представляется автору этих строк серьезнейшим раздумьем и по поводу судьбы повстанческого атамана, и о характере той толпы – бояр и купцов, святых старцев и срамных девок, стрелецких жен и скоморохов, которую умелые политиканы без особого труда во все времена и эпохи могли повести за собой во имя фальшивых идей и лозунгов.

(Продолжение следует)

 

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ