Историк-космо...

Историк-космополит Евгений Евтушенко

ПОДЕЛИТЬСЯ

     Граф Толстой отказывется отвечать. Граф Толстой уходит с экзамена. Граф Толстой заработал у мокроносо-шмыгающего профессора “нуль”.
Нуль Толстому! Выискался гений!
Нуль Толстому! Жирный! Вуаля!
Тем, кто выше всяких измерений,
Нуль поставить – праздник для нуля.

Уже в самой этой сцене читатель без труда видит связь времен – конфликт Толстых с Ивановыми, проходящий через века и особенно легко читаемый в советской действительности, в частности в том, как приходилось сдавать экзамены по истории КПСС будущим талантливым ученым и писателям, изобретателям и художникам.
Отлично известно, что никакому другому обществу не было свойственно такое плебейское высокомерие, какое господствовало в партийной деревенщине советской эпохи. И это особенно ощутимо в главе, о которой идет речь.
Но поэт не ограничивается только прямым художественным образом. Он переходит к обобщениям, звучащим как бичевание той продажной девки, которую власти, и прежде всего коммунистические власти СССР, стремились поставить на место подлинной историографии, то есть научного отражения подлинной истории. Советские власти далеко не полностью преуспели в этом бесславном деле, но немалый отряд “слуг партии”, считавших себя професионалами, строил свою карьеру, фальсифицируя историю. Вот как формулирует Евтушенко свой взгляд на состояние историографии:
Припомадят время и припудрят.
И несут велеречивый вздор.
Кто сейчас историк –
Пимен мудрый
Или же придворный куафёр?
Как Катюшу Маслову, Россию,
Развезя красивое вранье,
Лживые историки растлили –
Господа Нехлюдовы её.

Евтушенко-историк – беспристрастный судья и прошлого, и того, как оценивалось это прошлое потомками. В то же время он – взволнованный, полный эмоций глашатай справедливости и в минувшем, и в настоящем, борец против произвола, нарушений человеческих прав, борец против деспотизма. Всеми этими мыслями и чувствами проникнута поэма. В основном образы ее – это люди достойные, внесшие немалый вклад в прогрессивное развитие страны. Истины ради отметим, что весьма бледный образ Ленина все еще примыкает к этим достойным образцам рода человеческого.
Но есть в поэме и весьма отрицательные персонажи. Это отнюдь не только упомянутый уже профессор Иванов. Подлинным воплощением всего того, что было ненавистно поэту, предстал М.Л.Магницкий (не путать с его отцом Леонтием Магницким – видным педагогом, автором знаменитой “Арифметики”) – государственный чиновник, ставший попечителем Казанского учебного округа и в 20-е годы XIX в. приложивший максимум усилий, чтобы ограничить автономию университета и изгнать из него вольномыслящих профессоров.
В “Казанском университете” Магницкий выступает одновременно – и как конкретный консервативный исторический персонаж, и как абстрактно обобщенное воплощение обскурантизма, подлой лести, охранительства строя, удушения свободной мысли – всего того, что в наихудшем виде перекочевало в советскую действительность, что страстно ненавидел поэт.
В качестве исходного рубежа главы о Магницком служит его предложение императору Александру I… уничтожить Казанский университет. Сюжет развивается. Царь ходатайство Магницкого отверг. Тогда попечитель стал “исправлять” сие заведение, то есть “уничтожать, но только не под барабан”.
Суть попечительства в России
Свелась в одну паучью нить:
“Топи котят, пока слепые.
Прозреют – поздно их топить”.

Поэт убежден, что рьяный искоренитель запретных идей и действий поступал так не в силу укоренившихся у него идей. “Он веру принял бы любую, но только ту, за коей власть”. В обличье Магницкого воплощен тот тип провинциального деспота, который любую полученную им команду настолько рьяно исполняет, что доводит ее до полного абсурда.
Царь на Руси не так уж страшен, –
Страшнее царские царьки.
И, метушась в охранном раже,
Зверел Магницкий от тоски.

Интересно отметить, что эту мысль Евтушенко вскоре развил в свойственной ему манере бардовской песни Александр Городницкий. Ленинградский “царек” Г.В.Романов с полным основанием отнес выпад на собственный счет и приказал полностью перекрыть Городницкому кислород.
Что же касается Магницкого, то Евтушенко рассказывает и о бесславном конце этого служаки, которого смогли обойти другие карьеристы.
История грубей расчета,
В расчете чуть переторчи –
И на тебе самом чечетку
Другие справят резвачи.

Я рассмотрел лишь два противоположных образа из “Казанского университета”, но представляется, что они фокусируют тот многослойный комплекс историко-культурных проблем, которые поставил и разрешил поэт.

Историк и политик

     Евтушенко последних десятилетий – все тот же плодовитый и требовательный мастер, мужественный аналитик прошлого и настоящего, борец за демократию в России, депутат и трибун.
Он был в авангарде сил, которые способствовали тому, что горбачевская “перестройка” привела в конечном счете к ликвидации тоталитарного режима. В этом смысле показательными были его избирательная кампания в Харькове в 1989 г., о которой упоминалось в начале этой работы, и деятельность как на Съезде народных депутатов, так и среди избирателей.
Политическая активность не ослабляла, а, наоборот, стимулировала творческую деятельность, в частности, и, может быть, в особенности в художественном анализе истории. В поэме “Ивановские ситцы” Евтушенко вновь обращается к российскому историческому наследию, к его деятелям дооктябрьской эпохи – от Ивана Грозного до Николая II. Он пытается проникнуть в существо того, что привело к событиям 1917 г. “Власть одряхлела”, – делал вывод автор.
Империи тогда конец, когда
Сложились все ходынки и цусимы
В такую концентрацию стыда,
Что этот стыд сносить невыносимо
.
“Безвременье беременно началом будущих времен”, – делал вывод поэт. Он вновь и вновь подчеркивал значение истории, знания истории, осознания опыта всего человечества без каких-либо изъятий и трусливой – внешней и внутренней – цензуры.
В истории трусливые пустоты
Рождают в наших детях пустоту
.
Поэмы и стихотворения, посвященные России, ее прошлому, продолжали звучать как обращения к всемирному опыту, независимо от его национально-государственной принадлежности. На что уж русской была поэма “Непрядва”, посвященная Куликовской битве! Но и она начиналась своего рода торжественным манифестом: “Из народа родного я идола-бога не выстругал”; “Недостойно слезе возгордиться над чьей-то другою слезою”; “Вот мой бог: человечество – имя его”.
Личность – часть истории, а выдающаяся, тем более неоднозначная личность, – стимул к историческим раздумьям.
Лаптелюбец, ладаном чадящий,
Дай ответ:
Разве русским не был Чаадаев?
Кто он – швед?!
Обвинить его за европейство
Поостерегись.
Просто он не путал вселаптейство
И патриотизм.

Ликвидация коммунистического режима, буржуазно-бюрократическая революция в России (как же еще можно назвать комплекс событий первой половины 90-х годов?!) были в целом встречены Евтушенко как закономерный результат исторического отклонения от естественной магистрали развития, которое продолжалось почти семь с половиной десятилетий.
Поэт с благодарностью вспоминает тех борцов против насильственного строя, тех “подписантов”, которые внесли вклад в его крушение. Его стихотворение “Подписанты” (1995) – это не только дань смелости, стойкости Зoи Крахмальниковой, Ларисы Богораз, Юрия Левитанского.
В нашем хлюпавшем болотце
Открывал нам всем глаза
Жанр великих писем – против
Тошнотворных, подлых “за”.

Но в новой России поэт видит немало старого. Черты этого вроде бы отжившего, но живучего прошлого разнообразны, однако, как в фокусе, это еще отнюдь не забытое минувшее концентрируется на потере исторической памяти. Как хотелось бы новым властям, вышедшим из коммунистических структур и в немалой мере из госбезопасности, вновь прижать к ногтю этих самых подписантов. Пока это не делается. Но попытаться заставить население забыть о них, да еще опираясь на обычную “забывчивость” зарубежного мира, – это дело псевдодемократическим властям пока удается.
Писем горы, пирамиды,
Но за все ее бои
Нет у Вигдоровой Фриды
Нобелевской премии. […]
Новорусские набобы
Ездят в Ниццу на блины,
А родители свободы
Дочке-шлюхе не нужны.[…]
Что-то нету постаментов
Для героев совести.
Что-то нету диссидентов –
Может, новых завести?

Действительно, развитие политических событий в России таково, что не исключено появление нового поколения диссидентов, ибо при путинском режиме так называемой “управляемой демократии” нарушения прав людей, произвол властей постепенно приобретают все более зловещий характер.
Поэт вновь и вновь вспоминает недавнюю историю. Пока с ним “простая песенка Булата”, пока с ним Ярослав Смеляков – “Жан Вальжан века темного” – это внушает надежду.
Ещё воскреснет Россия, если
Её поэзия в ней воскреснет.
Тем же духом исторического оптимизма проникнута поэма “Тринадцать”, перекликающаяся с блоковской поэмой “Двенадцать”. В отличие от прежних своих поэм Евтушенко писал это произведение долго – два с половиной года (1993-1996). Вновь, как и у Блока, идут люди – на этот раз работяги. У каждого и за каждым – свое. Здесь – основные персонажи современной России – и “афганец”, и монархист, и жириновец, и сталинист, и анархист. Их дискуссии, их стычки, а подчас и псевдосогласие – это картина не только России нынешней, и всего ее сложного исторического опыта.
Поэму “Тринадцать”, которая по сей день остается мало известной широкому читательскому кругу, будут, я не сомневаюсь в этом, читать и перечитывать, открывая в ней новые грани близкого и далекого прошлого, видение настоящего и осторожные предположения о будущем.
Идут тринадцать работяг.
Что впереди? Опять ГУЛАГ?
Что позади?
Цари, царьки,
Самая в мире лучшая
Проволока колючая,
Палачи, Салтычихи,
Стукачи, стукачихи,
Политбюрошные
В похожести почти нарошные
Вожди…
Неужто это и впереди?

Следует, видимо, напомнить в связи с процитированными строками слова из песни А.Галича о “лучшей продукции”, которая “все ж, говорят, не драп, говорят, а проволока колючая”…
Сквозь всю поэму проходит сравнение режимов – гитлеровского и сталинского, “смесь СС с КПСС”, ненавистная и вместе с тем понятная поэту тоска по “сильной власти”, по “Адольфу Виссарионычу”. Но вновь пробивается у поэта сдержанный оптимизм:
Надо продержаться, надо продышаться
И сквозь вьюгу, и кольчугу мерзлого окна.
Есть еще Россия, да и мы живые…

Когда эта статья была в основном уже написана, грянуло известие о трагедии в Беслане. Евгений Евтушенко изменил бы себе, если бы он не откликнулся на нее. И на этот раз его страстное произведение – стихотворение “Школа в Беслане” – не являлось лишь поэтическим комментарием происшедшего. Здесь вновь в тугой узел, который невероятно трудно распутать, переплетаются прошлое, настоящее и будущее.
И прошлое, смотря на нас, дрожит,
А будущее, целью став безвинно,
В кусты от настоященго бежит,
Когда оно ему стреляет в спину.

Не только бесланское кровопролитие, но и обе чеченские войны предстают в контексте прошлого, из которого произрастает настояшее. Может быть, Евтушенко следовало бы еще шире развернуть историческую панораму событий на Северном Кавказе, предшествовавших гибели “всерелигиозных детей” маленького города, отодвинув ее в XIX век, но ему эта панорама виделась только в веке двадцатом, в депортации чеченского народа, в преступной сталинской политике.
Как изменились небеса в лице,
Лишь танками в Беслане мгла
взрычала,
И вздрогнула при мысли о конце
В той школе, в баскетбольном
том кольце
Подвешенная Сталиным взрывчатка.

Антология

     Евгений Евтушенко – человек многих интересов и дарований. Он сценарист, режиссер и актер в двух художественных исторических фильмах – “Детский сад” и “Похороны Сталина”. Он оставляет для потомства великолепные профессиональные фото, которые будут немаловажными документальными свидетельствами его времени, быта, облика близких ему людей, важных событий, да и его собственных интересов и занятий.
Одним из наиболее фундаментальных свершений Евтушенко стал созданный им труд “Строфы века: Антология русской поэзии”. С точки зрения историка, антология представляет собой комплексный источник изучения русской художественной культуры ХХ в., своего рода документальную публикацию и в то же время тщательный анализ поэзии, её направлений, творчества ее не только хорошо известных, но и забытых представителей.
Можно с полным основанием полагать, что антология русской поэзии ХХ в. – труд всей жизни Евтушенко. Он работал над этой антологией около 20 лет. В 1972 г. актриса Марина Влади нелегально вывезла во Францию первую, основную часть текста. Как пишет Евтушенко в предисловии к русскому изданию, чемодан “с 15 килограммами поэзии” тащил в аэропорт муж Марины и один из будущих авторов тома Владимир Высоцкий. Позже, также нелегальным путем, посылались многочисленные дополнения. Последние материалы вывез американский киноактер Уоррен Битти. Удивительно, но ни одна контрабанда задержана не была.
Видный американский специалист по истории русской литературы Макс Хейворд приступил к переводам. Но вскоре Хейворд скончался, а издательство, вначале охотно взявшееся за подготовку тома, к его изданию охладело. На 15 лет выпуск антологии затормозился. Только в 1993 г. книга вышла в США на английском языке. Переводчиком и редактором был поэт, друг Евтушенко Алберт Тодд.
Но еще до этого основная часть антологии увидела свет на русском языке в журнале “Огонек”, редактор которого Виталий Коротич почти три года в каждом номере публиковал страничку Евгения Евтушенко “Русская муза ХХ века”.
В полном же, оригинальном виде “Строфы века” были опубликованы в Москве в 1995 г. томом объемом более 1 тыс. страниц крупного формата. В антологию включены произведения 873 поэтов, начиная с Константина Случевского, родившегося в 1837 г. (год гибели Пушкина!), и завершая Арсением Замостновым, родившимся в 1977 г.
Произведениям каждого поэта предпосланы биографическо-аналитические справки, объем которых – от нескольких строк до половины страницы. Размеры материала каждого поэта определялись не степенью уважения составителя к тому или иному имени, а, как пишет Евтушенко в предисловии, “сложностью данного имени как исторического и литературного явления”. Этим определялся и тот факт, что в том вошли стихи и некоторых чуждых Евтушенко по взглядам, по нравственной позиции авторов.
“Литературная борьба пройдет, а слово останется”, – пишет он и продолжает: “Русская поэзия – это история русской истории”. Именно поэтому в антологию вошли стихи символистов, акмеистов, футуристов, ничевоков, пролеткультовцев; белогвардейцев и красных комиссаров; аристократов и их бывших крепостных; революционных и контрреволюционных террористов; “жертв лагерей и жертв страха”.
Неотъемлемой составной частью антологии стали иллюстрации – портреты поэтов, подчас выполненные выдающимися художниками – А.Модильяни, Ю.Анненковым, Л.Пастернаком и др.
Завершив свой блестящий труд, Евгений Евтушенко работает ныне над новым проектом – антологией “Десять веков русской поэзии”.
В свои семьдесят с лишним лет выдающийся поэт и историк-космополит Е.А.Евтушенко полон энергии и сил, новых дерзновенных творческих идей и планов. Он преподает историю русской литературы в американских университетах, он часто выступает перед слушателями и в России, и в США, и в других странах. Но главное – он продолжает творить.
Если общечеловеческий космический элемент действительно существует и развивается, своя доля в этом принадлежит поэзии Евгения Евтушенко.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ