Мария Симонов...

Мария Симонова, дочь писателя Константина Симонова и известной актрисы Валентины Серовой: “СЕРДЕЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО МОЕГО ДЕТСТВА”

9659
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

– Настоящее имя Симонова – Кирилл. Почему он стал Константином?
– В детстве, играя с опасной бритвой своего отчима (отец писателя полковник Генерального Штаба Михаил Агафангелович Симонов пропал без вести в годы гражданской войны – прим. ред.), он порезал себе язык и твердые “р” и “л” выговаривать перестал. “Меня зовут Киив” – это затруднение в произнесении собственного имени наверняка раздражало. Вот и появился Константин.
– Мария Кирилловна, Вы были ребенком прославленных родителей. Каким было Ваше детство?
– Мои родители развелись, когда мне было семь лет. И первые детские воспоминания, самые яркие, это скорее мозаика из отдельных житейских ситуаций, картинок. Эти свои семь лет я провела в загородном доме родителей в писательском поселке Переделкино под Москвой. По нынешним меркам модного коттеджного строительства дом этот был заурядной дачей. Кстати, он отличался от многих других домов этого писательского поселка, полученных хозяевами от государства, тем, что был построен отцом и матерью на собственные деньги. По меркам же конца сороковых и начала пятидесятых, конечно, дом был богатым – двухэтажным, с печкой, камином, широкой лестницей на второй этаж, двумя террасками и двумя балконами. Летом там все время гостила куча народу – друзья, родственники. А зимой мы подолгу оставались на даче втроем – моя няня Улечка, сторож дядя Гурий и я. Мои родители работали как ненормальные и приезжали в конце недели, очень часто с друзьями. Дом этот обладал, видно, какой-то притягательной теплой атмосферой, уютом и, наверное, навсегда остался в памяти друзей моих родителей таким, какой описал отец в одном из своих стихов: “Дом друзей, куда можно зайти безо всякого, Где и с горя и с радости ты ночевал, Где всегда приютят и всегда одинаково, под шумок, чем найдут, угостят наповал…”
Для меня память о том времени особенно ценна, потому что, сколько бы мои родители ни пропадали на работе и в разъездах, все равно мы были вместе я помню всю нашу семью в сборе: отца, маму, двух братьев Алексея и Анатолия, деда и двух бабушек. Бабушки были очень разные. Одна – папина мама – Аленька, Александра Леонидовна Оболенская-Шаховская, из старинного дворянского рода, воспитанница Смольного института благородных девиц, в любых житейских ситуациях, всегда подчеркнуто спокойная и приветливая. Другая – мамина мама – Роднуша, Клавдия Михайловна Половикова (актриса, педагог Центрального техникума театрального искусства – прим. ред.), происхождения была самого простого, и в обхождении не церемонилась. Алеша, мой сводный брат от первого брака отца, и Толя, мой сводный брат от первого брака матери (с Героем Советского Союза летчиком-испытателем Анатолием Серовым разбившимся в 1939 году – прим. ред.) – оба старше меня на десять лет и тоже очень разные. Алеша – отличник, любитель и знаток книг, честный, упрямый, принципиальный и Толя – очень добрый мальчик, с выраженными актерскими задатками – достоинством, которое со временем, к сожалению, превратилось в недостаток. Алеша жив, мы очень близки, даже двенадцать лет работали вместе. А Толя умер в 1974-м.
Ни в ясли, ни в детский сад я не ходила, поскольку с рождения не отличалась здоровьем. И, хотя в доме и бывали дети, друзей и подружек у меня не было, кроме одной девочки Вали из соседней деревни, старшей меня года на три.
Вокруг дачи был большой заросший сад с маленьким круглым прудиком и пересохшим бассейном, в котором жили головастики. И еще у меня были две собаки – Жанка и Чижик, кот Барсик и гусь Ганька. Судя по тем впечатлениям, которые остались у меня от Переделкино на всю жизнь, мне не было скучно одной. И я совершенно не подозревала, в чьей семье меня угораздило появиться на этот яркий, разноцветный, веселый, переделкинский свет и как скоро он начнет меркнуть от сознания собственного бессилия что-либо изменить в собственной судьбе…
Мое детство кончилось 1 сентября 1957 года, когда меня, выдернув из привычной тишины, знакомого запаха дома и заботливых рук Улечки привезли в Москву в школу. Последнее отчетливое ощущения присутствия отца и матери вместе со мной – две надежные руки, ведущие меня по ступенькам школы в грохот и гвалт новой жизни.
– О романе Симонова и Серовой шумела вся страна. И стихи “Жди меня”, и цикл любовной лирики, и проза писателя, равно как и киноленты актрисы никого не оставляли равнодушными. Их судьба в последние годы снова рождает множество слухов. Почти с той же силой, с какой люди выражали им свою любовь, теперь выражают совсем другие чувства…
– Те, кто оказывается на виду, подвергается пристальному вниманию. Вы не можете спрятаться от него нигде. И если не обладаете сильным характером, эта назойливая химера влезет в ваш дом и разрушит его – неважно, в образе ли сплетни, в образе ли мнения высокого руководства или дружеского участия…
Любовь моих родителей была слишком на виду, и то счастье, которое они испытывали, слишком било в глаза. Отец писал стихи, посвящая их моей матери, но эти стихи читала вся страна, и какой же должна была быть женщина, которой они посвящались! Она должна была соответствовать каждому отдельному представлению о героине. А она, слава богу, была самой собой, такой, какой была – и при всем своем обаянии и именно в силу этого обаяния была женщиной земной и грешной. Она была героиней только в стихах, в фильмах. Но не в жизни!
“Жди меня” было написано только для нее. И последние слова этого стихотворения “Просто ты умела ждать, Как никто другой” – стало не вызывающим сомнения утверждением для тысяч чужих женщин. Для автора это было убеждением самого себя, он сам хотел в это верить и верил, с присущим ему мужским упрямством.
Они прожили пятнадцать лет, пережили войну, изматывающую тревогу расставаний. И кто был прав и кто виноват, кто не выдержал испытаний на терпение, а кто на верность – ни мне, ни кому бы то ни было судить невозможно.
Перед смертью он сжег все письма, которые писал ей, не желая, чтобы чужие глаза заглядывали в их непростые отношения.
Когда я родилась, мама по телефону радостно сообщила отцу: “Костя, я родила Маргариту Алигер”. Отец очень хотел девочку, мечтал, что она будет копией своей матери, а я родилась трудно, шла рукой вперед, сплющила себе нос. К тому же черненькие волосики, темные глазки… Вот мама моя и вспомнила тетю Риту, которая была дружна с Костей еще со времен Литинститута.
Папа, кажется, очень нежно меня любил, из своих многочисленных поездок присылал мне письма, которые должна была мне, крохе, вслух читать мама. Там были стихи и смешные рисунки: “Здравствуй, Машка- таракашка!..” А вот открытка, которую он мне прислал из санатория: “…Здесь много ванночек, в каждой сидит чей-нибудь папа, вокруг него вода с пузырьками. Это и называется нарзан, ради которого все сюда ездят… Пожелайте мне хорошо вылечиться, чтобы к Машкиному выпускному балу я был престарелым, но еще молодцеватым папашей…”. Позже я стала сама писать ему ответы и рисовала нашу дачную жизнь, про собак Чижика и Жанку, гуся Ганьку, про меня, брата Толю, маму, няню Уличку…
Насчет того, что жили мы в роскоши, кушали из золотой посуды, спали на красном дереве и купались в бассейне с подсветкой, – ну чего только не сочинят наши доброхоты “очевидцы”! Если не доверять, скажем, моей памяти, а посмотреть на маленькие любительские снимки того времени, можно увидеть двухэтажный бревенчатый дом по нынешним меркам весьма заурядной архитектуры, правда, с балконом и террасой, где я, народившись, выгуливалась, помещенная в большую бельевую корзину. Можно увидеть мою маму в ситцевом халате с детской погремушкой на ухе, отца, бережно держащего сверток с дочкой. Позднее – меня на просторном столе в кабинете у отца. Этот стол был моей территорией, мне разрешалось елозить сверху, и прятаться внизу. Еще – на прогулке в саду в простом переднике поверх пальто, чтобы не запачкаться, в ботинках на шнуровке. Можно, увидеть и маму мою, выходящую из машины с открытым верхом. Но не машина тут красавица вовсе.
Кстати, мама же все делала сама – и машину водила, и пела, и на рояле играла, и на лошади скакала, и готовила вкусно, и шить умела, и вязать. А прислуга? Да, жила у нас домработница Маруся, был сторож дачи дядя Гурий – инвалид войны, у которого не было своего дома. Была у меня замечательная нянечка Улечка – Ольга Николаевна, которую я любила больше двух своих бабушек.
Наш дом в Переделкино был обставлен со вкусом, но очень просто. Отец и мама обладали чувством меры и стиля и к всякого рода антикварным завитушкам и предметам роскоши слабости не питали.
Отец был хлебосольным хозяином. Почти из каждой поездки привозил рецепт нового блюда, сам готовил мясо, соусы и получалось безумно вкусно, а главное, исполнялось очень красиво! Его фирменный рецепт рябиновой настойки, на который ссылается в своей книге В.Солоухин, до сих пор пользуется успехом у его друзей, у ставших взрослыми детей и внуков… Он был неподражаем в качестве тамады, между прочим, это признавали даже кавказцы.
Отец пользовался служебной машиной, сам он автомобилистом не был. Однажды, когда мама доверила ему руль (дело было в Абхазии) на горной дороге, они чуть не свалились в пропасть.
– Легко ли быть дочерью классика?
– Сейчас его чаще называют тоталитарным писателем – пришли иные времена. Молодежь не читает Симонова, повторяя за “обличителями” и “исследователями” его творчества всякую чушь.
А когда я училась в школе, потом в институте, потом работала в газете – мне казалось, что все ценят Симонова как писателя, он пользовался глубоким уважением, любовью – я ни разу не слышала других оценок. Возможно, меня просто берегли, не знаю… Когда он умер, и была панихида в ЦДЛ (заметьте, не в Колонном зале), и правительство в почетном карауле, но, главное – по Садовому кольцу до Калининского проспекта стояла очередь желавших попрощаться. Это было искренним стремлением искренне любивших его людей, читателей, которые знали, что этому человеку удалось сделать для отечественной литературы, для военной истории, для простых солдат и офицеров.
Я горжусь, что именно отцу, а не Андрею Вознесенскому принадлежит заслуга публикации “Мастера и Маргариты” Булгакова. Я горжусь, что именно отцу, а не Сергею Михалкову принадлежит авторство эпитафии на могиле Неизвестного солдата: “Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен” – и идея этого памятника принадлежит не МГК КПССС, а Сергею Наровчатову, Сергею Смирнову и Константину Симонову. Я горжусь тем, что он мужественно признавал свои грехи, и что его отношение к Сталину изменилось не в одночасье, а стало выстраданным осознанием и собственной вины.
Отец никогда не вел со мной педагогических бесед, он не “прививал” мне принципов. Просто с тех пор, как я стала осознавать себя, мне стыдно было лгать, отлынивать от работы, хотелось заслужить его скупое одобрение. Отец был очень работоспособен: вставал в шесть утра, его рабочий день заканчивался в полночь. Он не думал о своем здоровье, больной, с воспалением легких ехал холодной зимой куда-то выступать… Ни одно письмо не осталось без ответа, к нему множество людей обращались за помощью – отказа не было почти никогда.
Уже перед самой смертью, в 1979 году он надиктовал свои последние записки о Сталине. В больничной палате, хрипя, кашляя и задыхаясь, он диктовал свои размышления о том времени, о своем отношении к Сталину, о себе. Это было делом чести, он не мог умереть, не поставив этой последней точки. Кстати, этот материал, как и многие другие материалы его архива должны были увидеть свет по его завещанию только в 2009 году. Но после смерти отца комиссия по его литературному наследию, в которую входил и мой сводный брат Алексей Кириллович Симонов, решили опубликовать эти воспоминания о Сталинe, тогда и вышла книжка “Глазами человека моего поколения”, наделавшая столько шуму и несправедливых, жестоких упреков.
Кстати, тогда же, в апреле 1979 года меня в больницу вызвал отец и попросил привезти ему весь архив моей матери, умершей за четыре года до этого. Он решил сжечь все письма, когда-то написанные им Серовой. Я пыталась отговорить его, ведь мама берегла этот архив, эти письма, прятала их, она многого не сумела сберечь, а письма сберегла. Не сумела я его отговорить! Но его можно понять – не мог он допустить, чтобы эти письма читали чужие люди.
И я первый и единственный раз солгала отцу. Перед тем, как отвезти материнский архив в больницу, я сделала копии этих писем. Это было для меня тяжелейшим испытанием: зная, что я предаю последнюю волю отца, я все-таки взяла на душу этот страшный грех. Потому что для меня еще большим грехом было превратить в пепел то, чем жила последние годы моя мама, чем живу я до сих пор. Но как показало время, отец был прав, потому что несколько писем попали в печать и трагическая история их любви, захватанная грязными сборщиками вымыслов, теперь перемалывается всеми, кому не лень…
– Главной темой творчества Симонова была война. Можете ли Вы предположить, как бы он отнесся к современным войнам, которые ведет Россия?
– Вряд ли отец мог предвидеть, что СССР закончит свое существование, что КПСС перестанет существовать, возникнет коррупция, бандитизм, вспыхнут войны. То, как бы он принял перестройку, я еще как-то себе представляю. Но представить себе не могу, что было бы с ним, интернационалистом в самом хорошем смысле этого слова, человеком, буквально положившим жизнь за дело мира, узнай он, что НАШИ бомбы и танки обрушились на НАШИХ ни в чем не повинных людей! Я все-таки, наверное, выскажу совсем бредовое мнение, но я его выскажу: знаете, если бы он был жив, наверное, этого бы не случилось… Он в свое время говорил, что в достижении цели можно идти по прямой и сломать себе шею, а можно идти в обход и дойти до цели. Те люди, которые сейчас во многих трагических ситуациях участвуют в переговорных процессах, не обладают и сотой долей того знания, убежденности в своей правоте, которыми обладал Симонов, не говоря уже о человеческом обаянии, способном разрушить преграды непонимания.
– Где похоронены Ваши родители?
– Отец завещал себя кремировать и прах развеять на поле под Могилевым, где он когда- то встретился с войной. Там, рядом с памятником полегшей в боях дивизии генерала Кутепова стоит памятный знак – камень, на котором надпись – “Всю жизнь он помнил это поле…”.
Мама похоронена в Москве на Головинском кладбище, рядом с могилой моего деда, ее отца.
– Вы работаете в Фонде защиты гласности…
– Вместе с братом Алешей – он по профессии кинорежиссер, – мы в 1991 году организовали Фонд, и вот уже тринадцать лет пытаемся отстаивать права журналистов. Работа трудная, бывают моменты и ссориться приходится… Но мне иногда кажется, что рядом со мной отец – Алексей очень похож на него и внешне и главными человеческими качествами. И у нас с ним общая память и общее сердечное пространство…

Мария Симонова, дочь писателя Константина Симонова и известной актрисы Валентины Серовой: “СЕРДЕЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО МОЕГО ДЕТСТВА”

– Настоящее имя Симонова – Кирилл. Почему он стал Константином?
– В детстве, играя с опасной бритвой своего отчима (отец писателя полковник Генерального Штаба Михаил Агафангелович Симонов пропал без вести в годы гражданской войны – прим. ред.), он порезал себе язык и твердые “р” и “л” выговаривать перестал. “Меня зовут Киив” – это затруднение в произнесении собственного имени наверняка раздражало. Вот и появился Константин.
– Мария Кирилловна, Вы были ребенком прославленных родителей. Каким было Ваше детство?
– Мои родители развелись, когда мне было семь лет. И первые детские воспоминания, самые яркие, это скорее мозаика из отдельных житейских ситуаций, картинок. Эти свои семь лет я провела в загородном доме родителей в писательском поселке Переделкино под Москвой. По нынешним меркам модного коттеджного строительства дом этот был заурядной дачей. Кстати, он отличался от многих других домов этого писательского поселка, полученных хозяевами от государства, тем, что был построен отцом и матерью на собственные деньги. По меркам же конца сороковых и начала пятидесятых, конечно, дом был богатым – двухэтажным, с печкой, камином, широкой лестницей на второй этаж, двумя террасками и двумя балконами. Летом там все время гостила куча народу – друзья, родственники. А зимой мы подолгу оставались на даче втроем – моя няня Улечка, сторож дядя Гурий и я. Мои родители работали как ненормальные и приезжали в конце недели, очень часто с друзьями. Дом этот обладал, видно, какой-то притягательной теплой атмосферой, уютом и, наверное, навсегда остался в памяти друзей моих родителей таким, какой описал отец в одном из своих стихов: “Дом друзей, куда можно зайти безо всякого, Где и с горя и с радости ты ночевал, Где всегда приютят и всегда одинаково, под шумок, чем найдут, угостят наповал…”
Для меня память о том времени особенно ценна, потому что, сколько бы мои родители ни пропадали на работе и в разъездах, все равно мы были вместе я помню всю нашу семью в сборе: отца, маму, двух братьев Алексея и Анатолия, деда и двух бабушек. Бабушки были очень разные. Одна – папина мама – Аленька, Александра Леонидовна Оболенская-Шаховская, из старинного дворянского рода, воспитанница Смольного института благородных девиц, в любых житейских ситуациях, всегда подчеркнуто спокойная и приветливая. Другая – мамина мама – Роднуша, Клавдия Михайловна Половикова (актриса, педагог Центрального техникума театрального искусства – прим. ред.), происхождения была самого простого, и в обхождении не церемонилась. Алеша, мой сводный брат от первого брака отца, и Толя, мой сводный брат от первого брака матери (с Героем Советского Союза летчиком-испытателем Анатолием Серовым разбившимся в 1939 году – прим. ред.) – оба старше меня на десять лет и тоже очень разные. Алеша – отличник, любитель и знаток книг, честный, упрямый, принципиальный и Толя – очень добрый мальчик, с выраженными актерскими задатками – достоинством, которое со временем, к сожалению, превратилось в недостаток. Алеша жив, мы очень близки, даже двенадцать лет работали вместе. А Толя умер в 1974-м.
Ни в ясли, ни в детский сад я не ходила, поскольку с рождения не отличалась здоровьем. И, хотя в доме и бывали дети, друзей и подружек у меня не было, кроме одной девочки Вали из соседней деревни, старшей меня года на три.
Вокруг дачи был большой заросший сад с маленьким круглым прудиком и пересохшим бассейном, в котором жили головастики. И еще у меня были две собаки – Жанка и Чижик, кот Барсик и гусь Ганька. Судя по тем впечатлениям, которые остались у меня от Переделкино на всю жизнь, мне не было скучно одной. И я совершенно не подозревала, в чьей семье меня угораздило появиться на этот яркий, разноцветный, веселый, переделкинский свет и как скоро он начнет меркнуть от сознания собственного бессилия что-либо изменить в собственной судьбе…
Мое детство кончилось 1 сентября 1957 года, когда меня, выдернув из привычной тишины, знакомого запаха дома и заботливых рук Улечки привезли в Москву в школу. Последнее отчетливое ощущения присутствия отца и матери вместе со мной – две надежные руки, ведущие меня по ступенькам школы в грохот и гвалт новой жизни.
– О романе Симонова и Серовой шумела вся страна. И стихи “Жди меня”, и цикл любовной лирики, и проза писателя, равно как и киноленты актрисы никого не оставляли равнодушными. Их судьба в последние годы снова рождает множество слухов. Почти с той же силой, с какой люди выражали им свою любовь, теперь выражают совсем другие чувства…
– Те, кто оказывается на виду, подвергается пристальному вниманию. Вы не можете спрятаться от него нигде. И если не обладаете сильным характером, эта назойливая химера влезет в ваш дом и разрушит его – неважно, в образе ли сплетни, в образе ли мнения высокого руководства или дружеского участия…
Любовь моих родителей была слишком на виду, и то счастье, которое они испытывали, слишком било в глаза. Отец писал стихи, посвящая их моей матери, но эти стихи читала вся страна, и какой же должна была быть женщина, которой они посвящались! Она должна была соответствовать каждому отдельному представлению о героине. А она, слава богу, была самой собой, такой, какой была – и при всем своем обаянии и именно в силу этого обаяния была женщиной земной и грешной. Она была героиней только в стихах, в фильмах. Но не в жизни!
“Жди меня” было написано только для нее. И последние слова этого стихотворения “Просто ты умела ждать, Как никто другой” – стало не вызывающим сомнения утверждением для тысяч чужих женщин. Для автора это было убеждением самого себя, он сам хотел в это верить и верил, с присущим ему мужским упрямством.
Они прожили пятнадцать лет, пережили войну, изматывающую тревогу расставаний. И кто был прав и кто виноват, кто не выдержал испытаний на терпение, а кто на верность – ни мне, ни кому бы то ни было судить невозможно.
Перед смертью он сжег все письма, которые писал ей, не желая, чтобы чужие глаза заглядывали в их непростые отношения.
Когда я родилась, мама по телефону радостно сообщила отцу: “Костя, я родила Маргариту Алигер”. Отец очень хотел девочку, мечтал, что она будет копией своей матери, а я родилась трудно, шла рукой вперед, сплющила себе нос. К тому же черненькие волосики, темные глазки… Вот мама моя и вспомнила тетю Риту, которая была дружна с Костей еще со времен Литинститута.
Папа, кажется, очень нежно меня любил, из своих многочисленных поездок присылал мне письма, которые должна была мне, крохе, вслух читать мама. Там были стихи и смешные рисунки: “Здравствуй, Машка- таракашка!..” А вот открытка, которую он мне прислал из санатория: “…Здесь много ванночек, в каждой сидит чей-нибудь папа, вокруг него вода с пузырьками. Это и называется нарзан, ради которого все сюда ездят… Пожелайте мне хорошо вылечиться, чтобы к Машкиному выпускному балу я был престарелым, но еще молодцеватым папашей…”. Позже я стала сама писать ему ответы и рисовала нашу дачную жизнь, про собак Чижика и Жанку, гуся Ганьку, про меня, брата Толю, маму, няню Уличку…
Насчет того, что жили мы в роскоши, кушали из золотой посуды, спали на красном дереве и купались в бассейне с подсветкой, – ну чего только не сочинят наши доброхоты “очевидцы”! Если не доверять, скажем, моей памяти, а посмотреть на маленькие любительские снимки того времени, можно увидеть двухэтажный бревенчатый дом по нынешним меркам весьма заурядной архитектуры, правда, с балконом и террасой, где я, народившись, выгуливалась, помещенная в большую бельевую корзину. Можно увидеть мою маму в ситцевом халате с детской погремушкой на ухе, отца, бережно держащего сверток с дочкой. Позднее – меня на просторном столе в кабинете у отца. Этот стол был моей территорией, мне разрешалось елозить сверху, и прятаться внизу. Еще – на прогулке в саду в простом переднике поверх пальто, чтобы не запачкаться, в ботинках на шнуровке. Можно, увидеть и маму мою, выходящую из машины с открытым верхом. Но не машина тут красавица вовсе.
Кстати, мама же все делала сама – и машину водила, и пела, и на рояле играла, и на лошади скакала, и готовила вкусно, и шить умела, и вязать. А прислуга? Да, жила у нас домработница Маруся, был сторож дачи дядя Гурий – инвалид войны, у которого не было своего дома. Была у меня замечательная нянечка Улечка – Ольга Николаевна, которую я любила больше двух своих бабушек.
Наш дом в Переделкино был обставлен со вкусом, но очень просто. Отец и мама обладали чувством меры и стиля и к всякого рода антикварным завитушкам и предметам роскоши слабости не питали.
Отец был хлебосольным хозяином. Почти из каждой поездки привозил рецепт нового блюда, сам готовил мясо, соусы и получалось безумно вкусно, а главное, исполнялось очень красиво! Его фирменный рецепт рябиновой настойки, на который ссылается в своей книге В.Солоухин, до сих пор пользуется успехом у его друзей, у ставших взрослыми детей и внуков… Он был неподражаем в качестве тамады, между прочим, это признавали даже кавказцы.
Отец пользовался служебной машиной, сам он автомобилистом не был. Однажды, когда мама доверила ему руль (дело было в Абхазии) на горной дороге, они чуть не свалились в пропасть.
– Легко ли быть дочерью классика?
– Сейчас его чаще называют тоталитарным писателем – пришли иные времена. Молодежь не читает Симонова, повторяя за “обличителями” и “исследователями” его творчества всякую чушь.
А когда я училась в школе, потом в институте, потом работала в газете – мне казалось, что все ценят Симонова как писателя, он пользовался глубоким уважением, любовью – я ни разу не слышала других оценок. Возможно, меня просто берегли, не знаю… Когда он умер, и была панихида в ЦДЛ (заметьте, не в Колонном зале), и правительство в почетном карауле, но, главное – по Садовому кольцу до Калининского проспекта стояла очередь желавших попрощаться. Это было искренним стремлением искренне любивших его людей, читателей, которые знали, что этому человеку удалось сделать для отечественной литературы, для военной истории, для простых солдат и офицеров.
Я горжусь, что именно отцу, а не Андрею Вознесенскому принадлежит заслуга публикации “Мастера и Маргариты” Булгакова. Я горжусь, что именно отцу, а не Сергею Михалкову принадлежит авторство эпитафии на могиле Неизвестного солдата: “Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен” – и идея этого памятника принадлежит не МГК КПССС, а Сергею Наровчатову, Сергею Смирнову и Константину Симонову. Я горжусь тем, что он мужественно признавал свои грехи, и что его отношение к Сталину изменилось не в одночасье, а стало выстраданным осознанием и собственной вины.
Отец никогда не вел со мной педагогических бесед, он не “прививал” мне принципов. Просто с тех пор, как я стала осознавать себя, мне стыдно было лгать, отлынивать от работы, хотелось заслужить его скупое одобрение. Отец был очень работоспособен: вставал в шесть утра, его рабочий день заканчивался в полночь. Он не думал о своем здоровье, больной, с воспалением легких ехал холодной зимой куда-то выступать… Ни одно письмо не осталось без ответа, к нему множество людей обращались за помощью – отказа не было почти никогда.
Уже перед самой смертью, в 1979 году он надиктовал свои последние записки о Сталине. В больничной палате, хрипя, кашляя и задыхаясь, он диктовал свои размышления о том времени, о своем отношении к Сталину, о себе. Это было делом чести, он не мог умереть, не поставив этой последней точки. Кстати, этот материал, как и многие другие материалы его архива должны были увидеть свет по его завещанию только в 2009 году. Но после смерти отца комиссия по его литературному наследию, в которую входил и мой сводный брат Алексей Кириллович Симонов, решили опубликовать эти воспоминания о Сталинe, тогда и вышла книжка “Глазами человека моего поколения”, наделавшая столько шуму и несправедливых, жестоких упреков.
Кстати, тогда же, в апреле 1979 года меня в больницу вызвал отец и попросил привезти ему весь архив моей матери, умершей за четыре года до этого. Он решил сжечь все письма, когда-то написанные им Серовой. Я пыталась отговорить его, ведь мама берегла этот архив, эти письма, прятала их, она многого не сумела сберечь, а письма сберегла. Не сумела я его отговорить! Но его можно понять – не мог он допустить, чтобы эти письма читали чужие люди.
И я первый и единственный раз солгала отцу. Перед тем, как отвезти материнский архив в больницу, я сделала копии этих писем. Это было для меня тяжелейшим испытанием: зная, что я предаю последнюю волю отца, я все-таки взяла на душу этот страшный грех. Потому что для меня еще большим грехом было превратить в пепел то, чем жила последние годы моя мама, чем живу я до сих пор. Но как показало время, отец был прав, потому что несколько писем попали в печать и трагическая история их любви, захватанная грязными сборщиками вымыслов, теперь перемалывается всеми, кому не лень…
– Главной темой творчества Симонова была война. Можете ли Вы предположить, как бы он отнесся к современным войнам, которые ведет Россия?
– Вряд ли отец мог предвидеть, что СССР закончит свое существование, что КПСС перестанет существовать, возникнет коррупция, бандитизм, вспыхнут войны. То, как бы он принял перестройку, я еще как-то себе представляю. Но представить себе не могу, что было бы с ним, интернационалистом в самом хорошем смысле этого слова, человеком, буквально положившим жизнь за дело мира, узнай он, что НАШИ бомбы и танки обрушились на НАШИХ ни в чем не повинных людей! Я все-таки, наверное, выскажу совсем бредовое мнение, но я его выскажу: знаете, если бы он был жив, наверное, этого бы не случилось… Он в свое время говорил, что в достижении цели можно идти по прямой и сломать себе шею, а можно идти в обход и дойти до цели. Те люди, которые сейчас во многих трагических ситуациях участвуют в переговорных процессах, не обладают и сотой долей того знания, убежденности в своей правоте, которыми обладал Симонов, не говоря уже о человеческом обаянии, способном разрушить преграды непонимания.
– Где похоронены Ваши родители?
– Отец завещал себя кремировать и прах развеять на поле под Могилевым, где он когда- то встретился с войной. Там, рядом с памятником полегшей в боях дивизии генерала Кутепова стоит памятный знак – камень, на котором надпись – “Всю жизнь он помнил это поле…”.
Мама похоронена в Москве на Головинском кладбище, рядом с могилой моего деда, ее отца.
– Вы работаете в Фонде защиты гласности…
– Вместе с братом Алешей – он по профессии кинорежиссер, – мы в 1991 году организовали Фонд, и вот уже тринадцать лет пытаемся отстаивать права журналистов. Работа трудная, бывают моменты и ссориться приходится… Но мне иногда кажется, что рядом со мной отец – Алексей очень похож на него и внешне и главными человеческими качествами. И у нас с ним общая память и общее сердечное пространство…

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ