НА ИСХОДЕ ЛЕТ...

НА ИСХОДЕ ЛЕТА

ПОДЕЛИТЬСЯ

Давид Григорьевич ГершфельдВ этом году исполняется 90 лет замечательному музыканту и неутомимому общественному деятелю Давиду Григорьевичу Гершфельду. На протяжении многих десятилетий его имя не сходило с концертных и театральных афиш и хорошо знакомо тем, кто некогда жил в Тирасполе, Кишиневе, Сочи, где прошли основные этапы большого жизненного и творческого пути композитора.

Им написано множество произведений, окрашенных в яркие молдавские, а в последние годы и в русские тона, по праву вошедшие в обе национальные культуры. Но чуткое ухо безошибочно угадывает в них особую авторскую интонацию, произношение, что идет от многих поколений предков, народных еврейских музыкантов, от звуковой атмосферы еврейского дома и улицы, впитавшейся вместе с молоком матери…
Интересны и примечательны не только сочинения, но и сама жизнь Давида Гершфельда, с одной стороны, типичная для многих еврейских музыкантов в странах рассеянья, с другой – индивидуальная и неповторимая, как у каждого самобытного художника и незаурядного человека.
Начать с того, что, «зацепив» своим детством последние годы доживавшей отпущенный ей срок царской России, он затем прошел полностью, от звонка до звонка, советский период истории, после чего имеет возможность воочию (сначала изнутри, потом со стороны) увидеть и оценить, что же из всего этого получилось. И роли, выпадавшие ему, были зачастую центральны. Активный участник событий, он на себе прочувствовал минувшее столетие: войны и революции, сотрясавшие его.
Автору этих строк посчастливилось с детства соприкасаться с Давидом Григорьевичем в официальной и домашней обстановке, дружить с его детьми. А позже, уже в качестве музыковеда, написать несколько очерков (куда меньше, чем оно того заслуживало) о его музыке, почти не затрагивая, как это было принято в советское время, сопутствующие творчеству моменты. Когда же это стало позволительно, изменилась сама ситуация, жизнь разбросала нас по разным континентам.
Немалое расстояние разделяет Израиль и Флориду, где вместе с детьми и внуками живет ныне Д. Гершфельд. Но связь наша фактически не прерывалась, и я по-прежнему в курсе радостей и огорчений глубоко уважаемого мною мастера. Предлагаемые заметки не содержат разбора сочинений Д. Гершфельда, как и сколько-нибудь последовательного изложения его биографии, – и то, и другое читатель при желании найдет в соответствующих книгах, музыкальных энциклопедиях. Скорее это воспоминания и впечатления от личных встреч и наблюдений (за их субъективность заранее приношу извинения), собранные по возможности в хронологическом порядке.
… Шел последний год войны. Наша семья вернулась в полуразрушенный, только освобожденный Кишинев, и я поступил в музыкальную школу. Моя первая учительница по секрету сообщает родителям, что записала меня в журнале молдаванином: «Он хорошо говорит по-молдавски, и так ему будет лучше, – заговорщицки шепчет она, – пусть только никому не выдаст ни себя, ни меня».
Добрая и наивная Века Исааковна! Подлог немедленно вскрыла сменившая её Мария Андреевна, под зорким оком которой я быстро скатился из отличников в троечники, навсегда усвоив, что обманывать бесполезно. И попутно прошел первый ликбез в национальном вопросе.
Не закомплексовать на этой почве помогла мама, которая подошла со мной к одной из внутренних дверей двухэтажного здания консерватории (впоследствии Академии Музыки, в подвале которой в первые послевоенные годы ютилась музыкальная школа), и попросила прочесть, что на ней написано. А написано было, четко помню: «Директор консерватории Заслуженный деятель искусств Молдавской ССР Давид Григорьевич Гершфельд». «Вот видишь, – сказала мама, – если заслуживаешь, национальность не преграда».
Блажен, кто верует. Наглядность примера действительно помогла – запоздалое “спасибо” вряд ли о чем догадывавшемуся человеку, за судьбой которого с её головокружительными виражами, взлётами и крушениями, я следил всю последующую жизнь.
Табличка на директорской двери (слово «ректор» в советских вузах тогда еще не вошло в обиход) ошарашила меня и другим. Оказывается, что Алик – озорной мальчишка, мой сосед по парте и соученик по классу скрипки – сын самого знаменитого в Молдавии музыканта, мало того,
что директора, так еще и автора множества популярных песен, исполняемых едва ли не в каждом концерте, постоянно транслируемых по радио. А ведь мы бываем друг у друга дома, и отец его выясняет отношения с нами безо всяких церемоний, высокомерия, когда прикрикнув (было за что), когда приняв участие в игре или споре.
Теперь понимаю, как терпеливы были наши родители. Шум-то мы поднимали невообразимый – проводя, скажем, азартные соревнования по пинг-понгу прямо в гостиной, на обеденном столе. Мы беспрерывно что-то громко обсуждали: от достоинств одноклассниц до судеб современной музыки. Последнее, естественно, уже не в первом классе. Перекормленные безликим официальным искусством, мы с восторгом слушали все, что не укладывалось в его рамки, не всегда, конечно, отличая подлинное самовыражение художника от претенциозного манерничанья.
На крики выходил иногда из кабинета Давид Григорьевич, быстро вникал в суть происходящего и садился за рояль. Адептом модернизма он не был ни в молодые, ни в зрелые годы, когда работал над главными своими произведениями – операми, балетом, скрипичным концертом, многочисленными романсами. Мы это знали, и, не взирая на лица, с юношеским максимализмом бросались в смертельную схватку на поле эстетических воззрений и вкусов. Но опытный Давид Григорьевич не столько говорил, сколько показывал, извлекая из клавиатуры нечто очень похожее на только что услышанное с пластинки. Ошарашенные, мы примолкали, не замечая хорошую долю шаржа в композиторском парафразе. «Вот это нравится вам, – простодушно улыбался он. – Теперь послушайте, что нравится мне и выбирайте сами, что красивее». Он начинал импровизировать, петь, аккомпанируя себе с потрясающей выдумкой и фантазией, находя удивительно выразительные мелодии и красочные гармонии. Отнюдь не всегда приходили мы к общему мнению, но не подпасть под обаяние его таланта было просто невозможно, и признавалось это не только друзьями.
В Молдавию Д. Гершфельд попал в общем-то случайно – в середине 30-х годов по распределению (знакомо ли такое понятие молодому читателю?) после окончания Одесской консерватории. Точно так же он мог оказаться в другом месте, поэтому усмотрим здесь веление судьбы. Прежде всего потому, что ни одна музыкальная культура так не близка еврейской музыке как молдавская. Заслуга в том была народных музыкантов, молдавских лэутаров и еврейских клезмеров, что вместе музицировали, зарабатывая на кусочек хлеба сегодня в одном, завтра в другом доме. Заимствовали и невольно сближали свой нехитрый репертуар, играя на бар-мицвах, крестинах, свадьбах и поминках – всюду, куда ни приглашали. Д. Гершфельду, выходцу из потомственных еврейских музыкантов, испокон веков живших в живописном местечке Бобринец в глуби черты оседлости, долгая «абсорбция» в Молдавии не понадобилась. Здесь он почувствовал себя дома буквально
с первого дня.
И еще одна немаловажная вещь. Отсеченная ножницами истории от Румынии и Бесарабии, тоненькая полоска Левобережной Молдовы (а именно ею ограничивалась в те годы автономная Молдавская республика в составе Украины) остро нуждалась в специалистах, и на первых порах не имело ровно никакого значения, откуда они приехали и какая у них пометка в пятой графе. Дирижер Борис Милютин из Ленинграда, композитор Валерий Поляков из Харькова и многие другие прекрасные музыканты – трудно переоценить вклад, который они внесли в молдавскую культуру. Но первое место в этом ряду по праву принадлежит Давиду Гершфельду.
В складывающейся обстановке на лидирующие роли могли претендовать только натуры деятельные и энергичные. Того и другого Давиду было не занимать. Благодаря пробудившемуся общественному темпераменту и инициативности он оказался в центре событий. Начав с руководства музыкальной частью различных театров, он подключается к созданию системы музыкального образования, преподает, дирижирует, приспосабливает для исполнения детским оркестром произведения классического репертуара, а вскоре участвует в организации филармонического оркестра, Союза композиторов, поочередно, а то и одновременно возглавляя все эти учреждения. Перед самым началом войны Д. Гершфельд успевает сплотить в Кишиневе высокопрофессиональный коллектив Государственной консерватории, по достоинству оцененной приезжавшим с концертами и проверочной миссией Давидом Ойстрахом.
Потом началась война, все перемешалось, но и в эти трудные годы Д. Гершфельд не бездействовал. Он собирает разбросанных по стране выходцев из Молдавии, большей частью бедствующих певцов, танцоров, инструменталистов, и формирует из них ансамбль песни и пляски «Дойна». Фактически этот большой и пестрый коллектив несколько лет жил в поезде, постоянно перегоняемом по всем возможным направлениям. В каждом вагоне размещалось по несколько семейств, рождались и подрастали дети. О бытовых условиях нетрудно догадаться. Тем не менее люди не теряли оптимизма, были сплочены общей бедой и общим делом. И верили в энергию, ум и талант своего руководителя, преодолевающего любые препятствия. Выступления ансамбля успешно проходили в прифронтовой зоне, в госпиталях, в глубоком тылу, на оборонных предприятиях Урала, Средней Азии, Дальнего Востока, перед защитниками Москвы, шахтерами Караганды и Кузбасса. Стоит ли говорить, какую горячую реакцию вызывали они у земляков, воспринимавших родные напевы как голос стонущей под пятою нацистов Молдовы.
По окончании войны Д. Гершфельд вновь на подъеме: стоит во главе им же возрожденной консерватории, заметно прибавляет как композитор. Гром грянул неожиданной статьей в республиканской газете «Советская Молдавия», одной из многих в ряду откровенных пасквилей с выразительными еврейскими именами и фамилиями «разоблачаемых». Давида Григорьевича сняли с должности.
Не все одинаково воспринимали подобные удары. Художник Гинзбург, например, покончил счеты с жизнью. Мой отец, известный в Молдавии врач-рентгенолог, не перенес нервного напряжения, дожидаясь черного «воронка», уже приезжавшего за его коллегами и друзьями, докторами Пинским и Табаком, Зайдманом и Оренштейном. Времена на дворе стояли суровые, бдительно выявлялись «враги народа», будь то космополиты или отравители в белых халатах, шпионы или расхитители народного добра. Трудно было предсказать, в какой разряд попадет человек, а оправдываться, доказывая свою невиновность, и вовсе бесполезно – как ягненку перед волком, который хотя бы честно признал: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…».
Были, однако, особенно сильные, стойкие люди, что ни при каких обстоятельствах не ломались и не складывали рук. Давид Григорьевич – живой пример тому. Уволенный из консерватории, смененный на посту председателя Союза композиторов (пост этот приравнивался в советской номенклатуре к министерскому), он не впал в отчаяние и продолжал делать то, в чем ему не могли помешать или запретить – целиком ушел в творчество, сочинял музыку. К этому периоду относится еще один его поступок, который иначе как уникальным не назовешь.
Вкратце дело было так. По злому навету судили и, не долго разбираясь, дали срок его старшему брату Мише – за надуманные, ни ущерба, ни выгоды никому не принесшие финансовые нарушения. Не спасли боевые заслуги офицера, еще не успевшего сменить гимнастерку на цивильную рубашку. И Давид, родственные и семейные чувства которого никогда не подавлялись никакими привходящими обстоятельствами, ринулся в бой в полном соответствии со своим библейским именем. Обойдя всевозможные инстанции и не добившись успеха в Кишиневе, он поехал в Москву, где дошел, страшно сказать, до самого главного людоеда – Лаврентия Павловича. И вопреки всем мрачным прогнозам, по какому-то необъяснимому чуду, последовало распоряжение о пересмотре дела: брат вышел на свободу. Здоровья и долголетия, правда, такие испытания не прибавляют. Спустя несколько лет Михаил умер.
А колесо фортуны все же развернулось, словно наткнувшись на преграду, не уступчивую даже для него. Когда-то великий Бетховен порывался «схватить судьбу за глотку». И судьба тогда отступила перед неукротимым духом преследуемого болезнью и жизненными невзгодами художника, позволила ему создать лучшие свои произведения. Примеру классиков можно следовать не только в творчестве.
Начиная с середины 50-х Д. Гершфельд снова на орбите: возглавляет учебные заведения, Союз композиторов, Оперный театр, Республиканское радиовещание, опера «Грозован» с успехом показывается на московской сцене. В 1961 году торжественно, с присвоением звания народного артиста, отмечается его 50-летие. Казалось, что жизнь вошла в стабильное русло с одними лишь радужными перспективами. Все, однако, было не так просто, и впереди ожидало немало испытаний. Да и могло ли быть иначе при таком бурлящем и трудно управляемом темпераменте и таком, мягко скажем, творческом отношении к существующим директивным инструкциям? Все ли могли понять и принять, что ради интересов дела приходится время от времени нарушать правила? Один только пример.
В музыкальное училище положено было зачислять студентов с требуемой подготовкой и только на основании конкурсных экзаменов. Но о каком конкурсе могла идти речь, если нередко приходили молодые люди, не владеющие нотной грамотой (не по лени или злой воле – до музыки ли было в голодные послевоенные годы?), а интуиция подсказывала ему, что они талантливы и перспективны. Не знаю, как поступил бы другой администратор, но Д. Гершфельд брал ответственность на себя и смело зачислял тех, кого считал нужным. Проверяющие приходили в ужас. Следовали оргвыводы. Хотя именно так попали в большую музыку Вероника Гарштя, Евгений Вербецкий, Евгений Дога, будущие профессора, народные артисты, гордость молдавского искусства.
В середине 60-х тучи вновь сгустились. И то, что недостаточно покладистый, своевольный Давид Григорьевич порой сам давал повод, не было, конечно, главным. А главным было то, что подросли и окрепли в Молдавии новые «кадры», стремившиеся выдвинуться на первый план. Очень разные, они неведомым образом сплотились на каком-то этапе, преследуя общую цель: очистить пространство для деятельности, освободить для себя рычаги управления культурой, искусством. Шла естественная смена поколений, в ходе которой, увы, дети часто поедают отцов.
И Д. Гершфельд, почувствовав изменившуюся обстановку, не стал дожидаться неминуемого кризиса, а совершенно неожиданно для окружающих сменил место жительства и деятельности, покинул Молдавию и обосновался в Сочи. Предлог нашелся благовидный: так того требовало пошатнувшееся здоровье. Да и приглашение в Сочи носило вполне официальный характер – помочь городу-курорту в открытии филармонии, организации крупнейших мероприятий культурной жизни, концертов, конкурсов, фестивалей. С чем он отлично справился – помог, организовал. Но полностью прервать связь с Молдовой, которой отдал молодость, лучшие силы и талант, так и не смог. Время от времени он возвращается в Кишинев, где участвует в создании Хорового общества, исполняет обязанности художественного руководителя филармонии. И пишет для музыкального театра оперу и балет.
Оперой Д. Гершфельда в 1980 году открылся сезон получившего новое, современное здание Кишиневского оперного театра. А с балетом связан такой эпизод. Включенный в гастрольную афишу, он шел в Кремлевском Дворце съездов. На спектакле присутствовал и оставил теплый отзыв Альдо Моро. Особое впечатление произвела на него трагическая развязка балета, написанного на сюжет «Макара Чудры» Горького и названного именем главной героини – «Радда». Мог ли предчувствовать тогдашний могущественный премьер, что вскоре сам станет жертвой кровавой драмы.
Очередное «сотрясение» принес развал империи, куда менее прочной, как выяснилось, чем все мы думали. В числе потянувшихся на Запад оказались самые близкие Давиду Григорьевичу люди. Маршрут их пролег в уже названный южный штат единственной оставшейся супердержавы. Молодые и даже относительно молодые члены семьи быстро выучили язык, нашли себе применение. Что касается самого Давида Григорьевича, то эмиграцию, как и многое в предыдущей жизни, он переносит с присущими ему стойкостью и мудростью. Старательно сохраняет круг общения, давние интересы и связи, живо реагирует на события культурной и общественной жизни, новые публикации о музыке и музыкантах. Дал авторский концерт, как обычно с личным участием. Пишет новую музыку, замыслив в числе прочего оперу о Сергее Рахманинове. И все же, все же…
Случайно ли судьба именно этого русского композитора оказалась для него столь близкой и понятной? Чем объяснить то, что, по прочтении писем и после регулярных телефонных разговоров, в воображении моем упорно возникает образ отважного мореплавателя, смело игравшего с судьбой, преодолевшего грозы и бури, подводные рифы и течения. И неожиданно оказавшегося в тихой и безопасной гавани за несокрушимым защитным валом. Спасение, спокойствие, благополучие, конечно, бесценны. Но отчего так маняще кричат чайки, звенит в ушах ветер и столько воспоминаний навевают утихомирившиеся океанские волны?
А если без метафор: почему затрагивают и волнуют вести из Молдовы, переживающей далеко не лучшие свои времена, из далёкого и одновременно близкого Израиля, где даже позывные русского радио словно написаны его рукой. И так неумолимо уходят из жизни близкие люди. Легче задавать вопросы, чем отвечать на них. Поэтому ограничимся сердечными поздравлениями поистине заслуженному патриарху молдавской и еврейской музыки, причастность юбиляра к которой глубока и органична, хотя никогда не афишировалась. Здоровья Вам, мужества и долголетия, дорогой Давид Григорьевич, от имени всех Ваших друзей и поклонников в Израиле.
Ад меа вэ эсрим!

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ