НЕДОСКАЗАННОЕ...

НЕДОСКАЗАННОЕ (Воспоминания)

ПОДЕЛИТЬСЯ

Продолжение, начало в №12/336

Но вот что меня занимает: мог ли секретарь ЦК по идеологии единолично решиться на такой шаг, выражать, по сути, солидарность с опальным писателем, связанным к тому же с одиозными людьми? В чем заключалась истинная цель этой встречи, инициатором которой формально выступал один Кузьмин? Не скрою, с трудом верится, что он действовал без ведома П.М. Машерова[75].

Похоже, они так давали понять Быкову, что он сможет продолжать свою литературную деятельность, но при определенных условиях, то есть, если им самим не понадобится открыто защищать его взгляды. Ибо на это они пойти не смогут.

Да, видимо намечался некий негласный компромисс, – но только с ним.

Между тем, после попытки исключить Карпюка из партии (редакционный коллектив ”Гродненской правды” не проголосовал за эту меру), его сняли с должности секретаря областного отделения Союза писателей. Положение Алексея ухудшилось настолько, что ему буквально не на что было жить. Мы с Быковым его поддерживали, как могли.

23 октября 1970 г. я обратился с письмом в его защиту к Союзу писателей Беларусии, на имя М.Танка, В письме было сказано, что Алексей Карпюк уже много месяцев бедствует, почти без средств к существованию, а ведь он – глава семьи, с тремя детьми и больной женой. Подходящей работы ему не дают. “Обстановка вынуждает, – говорилось далее, – покинуть Гродненщину, к которой он прирос корнями, и вдали от которой вряд ли сможет сохранить творческую активность”.

В моем архиве сохранился ответ, написанный собственноручно М.Танком 30 октября того же года. ”Паважаны Барыс Самуiлавiч! – писал Евгений Иванович. – Я доугi час быу у камандзiроуцы i таму не змог прасачыць, як абстаiць справа з Карпюком. Перад гэтым Мiкуловiч [76] (тогда первый секретарь Гродненского обкома партии – Б.К.) запэунiу мяне што Абком падшукае для яго работу…Хаця зазначыу, што каля двадцати пасад прапанавалi Карпюку i ен ад iх адмовiуся… Па лiнii Саюза пiсьменнiкау усе сродкi дапамогi матэрыяльнай мы выкарысталi’’…Насчет ‘’20 пасадау”, якобы подобранных в Гродно для Карпюка – выдумка, ничего подходящего они для него не искали, не к тому шло дело.

По телефону нам делались анонимные предупреждения: ”уничтожайте самиздат!”. На всякий случай Карпюк ”утопил” некоторые рукописи, а я избавился от статей из чехословацкой прессы. Быков же мрачно шутил: ‘‘не беспокойтесь понапрасну, если они придут, то все принесут с собой”.

6 мая 1971 г. бюро Гродненского горкома, как говорится, ”поставило на мне крест”. Обвинения предъявлены были мне достаточно тяжкие, как следует из постановления Бюро: ”Он /Клейн/ подчеркивал необходимость борьбы против ”сталинистов”, против правящей группировки, которая как будто стремится возвратить старые сталинские методы, утверждал, что якобы в партии образовались два крыла: сталинистов-догматиков и демократическое крыло творческой интеллигенции“.

Действительно, с последним и отождествляли себя мы с Карпюком, то есть поступали так, как будто уже выделилось социал-демократическое течение, и нам дозволено было безнаказанно к нему принадлежать. Нечто подобное происходило тогда в Польше и Чехословакии, где оппозиционные силы прирастали “снизу”, спонтанно увеличиваясь за счет примыкавших к ним групп. Но это не у нас.

Так думали мы с Карпюком, но Быков, надо заметить, не верил ни в какие ”крылья” партии, говорил, что все одним миром мазаны, а если можно иметь дело, то лишь с отдельными людьми.

В том же документе можно прочитать: ”В 1968 г. Клейн Б.С. выступил против предпринимаемых мер нашего правительства и ЦК КПСС по отношению к Чехословакии”. В справках же парткомиссий отмечалось, что Клейн называл руководство КПСС ”группой выродков”, которые доведут страну до катастрофы. Утверждал, что ”массы недовольны политикой партией, что у нас в стране нет демократии, свободы… Выборы в нашей стране – это ширма для прикрытия кучки карьеристов. Формами борьбы считал, в частности, подготовку статей, книг, брошюр, отправку писем в ЦК”, ”подстрекал вовлекать в эту антипартийную деятельность население”. ”В лекциях Клейн проводил свои враждебные взгляды и допускал, – как было подчеркнуто, – ”буржуазный объективизм”.

Как я уже писал, Карпюку задолго до этого ставили в вину аполитичные выступления, и не только перед писателями. Быков же навлек на себя ожесточенные и не утихавшие кампании травли в печати за ”очернение” в своих книгах и журнальных публикациях армии, да и всей советской действительности. Так что для подведения нас всех под общую формулу обвинения материала было достаточно. Не составляло тайны, что за нами ведется интенсивное подслушивание, а некоторых стукачей мы знали в лицо.

После случившегося к моей жене подошла работавшая в той же редакции Ирина Суворова[77] (впоследствии жена Василя Быкова) и быстро, шепотом проговорила:

– Фрида, замри! Никому ничего не объясняй.

Создавалось впечатление, что для полноты картины все же не хватало наших, уличающих других, признаний. Их у нас вымогали, но безуспешно. В справках парткомиссий отмечалось особо: ”Нигде Клейн не расшифровывает, с кем конкретно вел антипартийные и антисоветские разговоры, кто разделял его взгляды”. Ни в одном обвинительном документе в свой адрес я не встретил ссылки на уличающие меня хотя бы косвенные свидетельства Быкова или Карпюка. Людей без слабостей не бывает, и мы не исключение. Но вот друзей не предавали, от этого себя уберегли. Или Бог не допустил этого.

Позже оба, Василь и Алексей написали в воспоминаниях, что мы искали общую линию поведения и пытались построить какую-то самозащиту. Верно, мы пытались, только возможностей отпора у нас почти не было.

Хуже того, – помнится, осенью 1971 г. Василь, до этого часто навещавший меня дома, поделился невеселой новостью: из КГБ ему конфиденциально посоветовали не поддерживать контакта с Клейном. Иначе, мол, того, совместно с Карпюком, подведут под статью о групповой антисоветчине, а наказание за это положено более суровое. Я ответил, что понимаю его положение: ничего иного и не остается. Мы простились с тяжелым чувством и разошлись в разные стороны. С этого момента наши встречи стали как бы случайными, разговаривать на людях мы избегали. Только и выпадало мне, что отвести душу с Алексеем, пока его самого не приперли к стене.

После увольнения с преподавательской работы я долго ходил без места. Потом меня ”направили” на городскую овощную базу, предупредив, что никуда больше в городе не возьмут. Редакциям как будто не отдавали формального приказа меня не печатать – они сами знали, как поступать в этих ситуациях. Случайно я узнал, как в журнале ”Полымя”[78] обсуждали участь одной моей небольшой статьи. Сотрудники редакции приготовились было изъять ее из набора. Дело дошло до Максима Танка, и тот, якобы, с сарказмом отозвался: ”Ен жа яшчэ не арыштаваны, а вы ужо …у штаны”. Материал опубликовали, – хоть какая-то радость, но было видно, что ничего к лучшему не изменилось, скорее, наоборот.

Нашу семью не оставляли в покое. Анонимные голоса регулярно обкладывали по телефону матом, а постепенно усиливали психологическое давление. Однажды некто со злобой осведомился у жены: “ты все еще сидишь в своей редакции? Учти, с тобой будет, как с ошмянским корреспондентом”. А было с ним вот что: корреспондент “Гродненской правды” по Ошмянам внезапно исчез, и через некоторое время в лесу обнаружили его труп.

Когда сын Александр поступил в МГУ, и мы его проводили на московский поезд, сразу после нашего возвращения домой раздался звонок. Елейный мужской голос поинтересовался:

– Проводили, значит, сына? Не беспокойтесь, с ним в столице все будет в порядке.

Это нас совершенно выбило из колеи. Назавтра расстроенную Фриду увидел на работе зам. редактора газеты Андрей Абрамович Соловьев[79] (его тепло вспоминает в мемуарах В.Быков). Пригласив ее к себе в кабинет, и там узнав о телефонной травле, Соловьев позвонил главному инженеру АТС, чтобы оградили покой сотрудника редакции. При содействии телефонисток нам пару раз удавалось засечь места, из которых звонили, – как мы написали в милицию, – хулиганы. Что было предпринято по заявлению, нас не поставили в известность, но звонки как по команде прекратились.

К осени где-то наверху, в Минске или в Москве, посчитали, что я слишком легко отделался. Заработал новый механизм ущемления личности. Вполне сервильный Совет Мединститута, где я уже и не числился, провел заседание без моего участия, и внушительным большинством голосов постановил лишить меня ученой степени и звания. Соответствующее представление незамедлительно пошло в Москву, и 14 апреля 1972 г. там по этому вопросу собрали Пленум ВАК /Высшей Аттестационной Комиссии/, который единодушно решил: лишить. В Гродно поступило министерское предписание как из сыскной полиции: ”изъять” у бывшего кандидата наук и доцента Клейна аннулированные аттестаты. Ничего я им не отдал, а вместо того написал в Москву письмо, которое показал Карпюку, и друг дал мне короткое напутствие: ”Сунь им в рожу’’

Текст моего письма в ВАК СССР я процитирую подробнее, ибо оно обозначило мою судьбу на годы вперед.

Прошу сообщить, – писал я в ВАК:

”1. По каким мотивам я был лишен ученой степени кандидата исторических наук и ученого звания доцента.

2. На основании каких именно законоположений /с указанием статьи закона или иного нормативного акта/ было вынесено данное решение ВАК.

3. По каким причинам и на основании какого закона меня не поставили в известность, что ВАК будет решать мое дело, даже не сообщили дату заседания, тем самым практически лишили возможности не только лично присутствовать при рассмотрении дела, но даже представить письменные возражения.

4. В каком порядке мною может быть обжаловано указанное решение ВАК.

Надеюсь, что на эти вполне обоснованные просьбы ответ последует без промедления.

C уважением Б.С.Клейн

21 мая 1972 г.».

С ответом они не очень промедлили, и 10 июня 1972 г. мне пришло официальное письмо ВАК, подписанное зам. ученого секретаря: ‘Ученой степени кандидата наук и ученого звания доцента Вы лишены по решению пленума ВАК от 14. 1V.72 /прот. 23/ за действия, несовместимые с высоким званием советского ученого.

Лица, лишаемые ученых степеней и званий, на заседание пленума ВАК не вызываются‘’.

Меня возмущала эта напыщенная фразеология: ”За действия, несовместимые с высоким званием…”. Забыли, – что маловероятно, – или просто не пожелали объяснить, какие это действия. Уж конечно, не подлоги, фальсификации и т.п. погрешности в самой диссертации или других научных работах, – насчет этого упреков мне не делали никогда, их не было и в данном случае. Значит, политическая мотивация, и только она.

Кстати, по миновании ряда лет в беседе с другим председателем ВАК, профессором Кирилловым-Угрюмовым, я выяснил, что на мое протестное письмо 1972 года был дан заведомо лживый ответ. У них даже не было инструкций, позволяющих лишать степеней и званий по политическим мотивам.

Тем не менее, научная элита Москвы санкционировала введение такой практики. Сколько пострадало от нее впоследствии – так и неизвестно.

Беззаконники, состряпавшие это беспрецедентное дело, избегали предметной полемики со мной. Ее, почти уверен, не было и на том московском пленуме, где меня подвергли остракизму. О чем спорить, когда и так все ясно: им сказали, они исполнили. Углубляться не стоило. А вдруг бы показалось кому-то, что мои действия как раз и соответствуют званию ученого, пусть даже советского?

Не соответствует же этому званию почти всеобщее ”молчание ягнят”…

Забавно, что подписавший мне высокомерную цидулю был, как рассказывали позднее, снят с работы и отдан под суд вместе с другими функционерами ВАКа, за взятки в крупных размерах. Но это существа моего дела не касалось.

Показалось мне все же, что не стоило падать духом. Надо бы приглядеться к московским укладам, узнать, были ли случаи подобного рода, и какие меры люди предпринимали в ответ. Если выбраться ненадолго в Москву, то смогу повидать Григулевича. Предварительно я послал ему письмо, и получил согласие на встречу.

Она была не первой. Я познакомился с ним ранее, когда готовил к выпуску в Вильнюсе сборник воспоминаний бывших членов КПЗБ, – а его мне рекомендовали как прошедшего большой путь подпольщика. Иосиф Ромуальдович Григулевич происходил из литовских караимов. Обучаясь в Виленской гимназии, в начале 30-х годов связался с комсомольским подпольем. Отсидел небольшой срок за это в польской тюрьме /мне встретилось в архиве его дело/. А затем, как он мне рассказывал и как писал в своих воспоминаниях, отправился добровольцем на войну в Испанию, оттуда перебрался в Латинскую Америку. Там участвовал в левых движениях. После войны уехал в СССР, и осуществил, наконец, свою заветную мечту: стал ученым-историком, доктором наук. Знание испанского определило выбор тем его многочисленных публикаций. Книги он публиковал под псевдонимом «Лаврецкий», они выходили в серии «Жизнь замечательных людей».

Других его псевдонимов, а точнее, шпионских кличек, я в то время, конечно, не знал. И даже не мог себе представить, что собираюсь в Москву, чтобы получить совет от одного из убийц Троцкого[80].

Только много лет спустя было извлечено из московского архива и опубликовано секретное письмо Берии[81], отправленное Сталину 6 июня 1941 г. В нем испрашивалось согласие на награждение орденами шестерых товарищей, успешно выполнивших спецзадание НКВД. Одним из них был назван И.Р.Григулевич. На документе резолюция Сталина: “За /без публикации/”.

После выхода из виленской тюрьмы, нелегал “Юзик” был выслан из Польши. Он стал сотрудником зарубежной сети Коминтерна, затем агентом внешней разведки НКВД. В январе 1940 г. прибыл в Мексику, где организовал покушение на Троцкого. Террористы буквально изрешетили пулями комнату сталинского врага, но тот остался жив /прикончили только его охранника (Дело довела до конца группа Меркадера[82]). А удостоенный тайной награды, Иосиф Ромуальдович не только проводил террористические акты, но и влился в ряды латиноамериканских дипломатов. То было раньше.

Передо мною же предстал будущий член-корреспондент Академии наук СССР. Жизнерадостный толстяк с тонкими черными усиками принял меня в своей новой, просторной квартире на Кутузовском проспекте. “Недалеко от Брежнева[83]”, – не преминул заметить хозяин. Одевался он безупречно, по-русски говорил без акцента. Комнаты были заставлены хорошей мебелью, на стенах висело множество масок, амулетов, сувениров. Почти незаметно сновала мексиканка, представленная мне как жена.

Мой невеселый рассказ Григулевич выслушал спокойно и сочувственно покивал головой: “по чехословацкому вопросу” не вы ведь одни пострадали». Что можно, обещал разузнать, навести справки, поинтересоваться у знакомых.

Кстати, посетовал: очень, мол, занят, – буквально, рвут на части. Правда, платят прилично. “А когда получаешь такие деньги, – добавил он с лукавой улыбкой, – то надо иметь и соответствующие убеждения”. Эту фразу я запомнил.

Примерно через месяц я позвонил из Гродно Иосифу Ромуальдовичу. Какая перемена! Я просто не мог поверить, что со мной разговаривает тот самый вальяжный ученый. Да он и не говорил, а злобно, визгливо кричал, обвиняя: почему я так “подвел” его, зачем сразу не сказал, какая подоплека дела:

– Да ведь там у них черт знает что собрано! Я не могу ничего сделать, не буду вмешиваться. Больше не звоните!

Что конкретно вызвало такой его испуг, я не имел представления. Думаю, что ситуация в целом. Ему раз и навсегда внушили, что “разведчик должен быть чист”. Лишние контакты несли угрозу. А вышло, что опытный чекист замешан в связи с антисоветчиком, даже вступается за него. Утрата бдительности – или перерождение? “А когда получаешь такие деньги, то…” – вспомнилось мне.

Подумать только: сам Сталин считал Григулевича отважным. Иначе не намечал бы его исполнителем архиважного спецзадания. И не взял бы вождь в руки такой, представленный ему осенью 1951 года, документ: “МГБ СССР просит разрешения на организацию теракта против Тито[84], с использованием агента-нелегала “Макса” – тов. Григулевича И.Р., гражданина СССР, члена КПСС с 1950 г. ”Далее там было написано, что во время аудиенции у Тито “Макс” должен будет “из замаскированного в одежде бесшумно действующего механизма выпустить дозу бактерий легочной чумы, что гарантирует заражение и смерть Тито и присутствующих в помещении лиц”… (самому террористу обещан был укол противочумной вакцины).

Неважно, почему сорвалась хорошо спланированная операция, – главное, не ликвидировали самого “Макса” (он же “Юзик” и т.п.), и даже предоставили ему сладкую жизнь. Это называется, – повезло. Достигнув “степеней известных”, Григулевич, понятное дело, не захотел искушать судьбу. Конечно, я больше не звонил ему. И за дальнейшей его карьерой не следил, – откровенно говоря, не до того было.

Шло время. Однажды я увидел газетное извещение о том, что в Москве скончался крупный советский ученый…автор широко известных работ…пользовавшийся заслуженным авторитетом в научных кругах…удостоенный высоких званий и наград…наемный убийца.

Последнее, разумеется, моя выдумка. Такого не могли написать, – даже представить невозможно, – в некрологе И.Р.Григулевича.

Наскоком их не доймешь, – это мне было ясно. Но смириться я тоже не мог.

Мы с Алексеем рассуждали примерно так. Исключать или не исключать кого-то из партии или из другой организации – это их дело. А вот лишение ученой степени и звания за неугодные кому-то взгляды – это вообще выходит за рамки цивилизованности. В каком то смысле это даже подлее, чем бросить в концлагерь, потому что ученому как бы оставляют свободу, только духовно кастрируют. И я сказал, что на рожон не полезу, но никогда в своей жизни не смирюсь с таким наглым варварством. Для меня теперь главное – вернуть отобранное.

Так оно и вышло, им пришлось вернуть мне все: через восемь лет.

Между тем, Василь, как выяснилось, не бездействовал: он добрался до Кузьмина и просил облегчить мне участь. Секретарь ЦК, – вспоминал Быков, – выслушал ”с вежливой озабоченностью, согласился, что Клейн умный человек и хороший ученый, но и все. И я понял, что есть другие силы, властью над которыми секретарь ЦК не обладает. Скорее, они имеют власть над ним”.

Следует ли из этого, что сам Машеров инициировал зловещее, до этого не практиковавшееся в Беларуси, да и в России ”разжалование” научных кадров за политическую нелояльность? Может, это предложил и не он. Косвенным доводом служит то, что лишать степеней и званий могла только Москва, а там подчинялись не белорусскому начальству. Возможны были, впрочем, и иные допущения. Но от любых гипотез не становится легче. Ведь этим дьявольским способом мне полностью перекрывали дорогу к творческой работе, по сути, запрещали профессию. Наперед отнимали годы сознательной жизни, гробили не только меня, но и семью.

А, в сущности – до сих пор задаю себе вопрос: за что?

За то, что они, – никто иной, – действительно вели страну и населявшие ее народы к не столь отдаленному краху, чтобы самим под конец врассыпную побежать из цековских кабинетов, бросив все ”на поток и разграбление”. Мы же, сколько нас там было, имели несчастье тронуть эту тему в конце шестидесятых, когда житейская мудрость сводилась к сакраментальному девизу эпохи распада: ”после нас хоть потоп”. Но нет, – потоп нахлынул при нас.

Вызывая из памяти эти горестные события далекого прошлого, я даже не мог представить себе, насколько они созвучны современности. Но вот газетное сообщение: президент Беларуси А.Лукашенко заявил, что каждый год ученые, – кандидаты и доктора наук, даже академики, – все должны будут ежегодно подтверждать свой высокий статус[85]. Вплоть до того, что будет поставлен вопрос о лишении соответствующих званий. Начали же с лишения доплат политически неугодных, – в их числе члена-корреспондента Академии наук Валерия Тихини[86]. Этого видного юриста я знал. Он был научным руководителем моего сына Евгения, который незадолго до эмиграции защитил в Минске кандидатскую диссертацию. Что же еще отберут у изгоев?

Продолжу рассказ о начале “семидесятых”.

Помимо материальных лишений и моральной угнетенности, положение отщепенца усугубляется болью от резко изменившегося отношения окружающих. Пройтись по улице я еще мог с Карпюком, которого не страшили последствия. Принимали меня и немногие друзья: муж и жена Плучеки[87], Оффенгеймы[88]. Но преобладали среди прежних коллег и знакомых ”перебежчики”, те, кто, завидев меня, перебегали через улицу, чтобы, упаси Бог, не довелось здороваться. Я никого из них не осуждаю. Но и не оправдываю. Каждый делал свой выбор.

Жена спросила однажды проректора Гродненского мединститута Симорота[89], почему без всякого законного основания было послано в Москву представление о лишении меня ученой степени и звания.

– Нам так сказали, – ответил тот.

– А если бы вам сказали убить его, вы бы тоже исполнили?

Проректор пожал плечами:

– Вы что, не знаете, в каком государстве живете?

Второй секретарь Гродненского обкома партии Фомичев[90] изъяснялся в обычной для него фарисейской манере: ”ученый может, он даже обязан иметь собственное мнение и дискутировать”. Мне он также говорил:

– Вы правильно критикуете сталинские методы. К чему вообще столько шума, можно делать это все иначе, гораздо тише.

При этих словах Фомичев сжимал над столом пухлые руки, как бы стискивая чье-то горло.

Когда ему доложили, что я намерен выехать из Гродно и устраиваться на работу под Ленинградом, он мне настоятельно отсоветовал это делать: пройдет от силы три-четыре недели, и там, на новом месте, раздумают брать. А если все же возьмут, будет звонок отсюда, чтобы немедленно уволили.

А мой незабвенный друг со студенческих времен, профессор Игорь Быховский[91], с которым мы вместе учились в Ленинградском университете, так много хлопотал, чтобы раздобыть мне место в пригородном районе.

– Зачем вы вмешиваетесь? – спросил я у секретаря обкома, – ведь я не лишен свободы, даже не давал подписки о невыезде. А поскольку все у меня уже отняли, значит, я вам здесь больше не нужен.

– Нет, вы нужны, – возразил тот, и я навсегда запомнил его слова. – Вы будете маячить на гродненских улицах, как тень. Чтобы все видели, какая судьба ожидает того, кто пойдет против нас.

Против кого? – думал я. – Это месть ЦК, Госбезопасности, – или, быть может, там были еще какие-то интересы?

Подозрение закралось, но нужно было время, чтобы оно обрело конкретную форму.

А время работало против нас.

Продолжение следует…


[75] Машеров Петр Миронович /1918-1980/ с марта 1965 по октябрь 1980 г. был первым секретарем ЦК Компартии Белоруси. С 1966 г. – также кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС.

[76] Микулович Иван Федорович, возглавляя Гродненский обком КПБ, санкционировал в это время подготовку дела по исключению Карпюка из партии и привлечению его к уголовной ответственности.

[77] Ирина Михайловна Суворова –  вдова В. В.Быкова живет в Минске.

[78] “Полымя”- литературный журнал, выходивший в Минске.

[79] Соловьев Андрей Абрамович работал зам.редактора «Гродненской правды».

[80] Троцкий/Бронштейн Л.Д. /1879-1940/ – революционный деятель. Проиграв в борьбе за власть Сталину, покинул СССР. В 1937 г.обосновался в Мексике, где был убит сталинской агентурой.

[81] Берия Л.П. взглавлял в то время НКВД.

[82] Меркадер Рамон – советский агент, совершивший 20 августа 1940 г. убийство Л.Д.Троцкого. В Мексике он был осужден за это к длительному тюремному заключению, а в СССР в 1960 г. ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

[83] Брежнев Л. И., Генеральный секретарь КПСС имел квартиру на Кутузовском проспекте в Москве.

[84] Иосип Броз Тито /1892-1980/ – руководитель Югославии, в 1948 г. отказался подчиняться сталинскому диктату.

[85] БДГ – online. Распечатка 05.06.2004 г.

[86] Тихиня Валерий Николаевич – доктор юридических наук, профессор. Живет в Минске.

[87] Плучек Ансель Давыдович работал в Гродно директором завода электробытовых приборов, его жена – Плучек /Кроль/ Софья Михайловна была учительницей. Они живут в Израиле.

[88] Оффенгеймы – Михаил Анатольевич /покойный/ и Роза Абрамовна /живет в США/ работали врачами в Гродно.

[89] Симорот Н. – кандидат медицинских наук. Где он теперь, не знаю.

[90] Фомичев Григорий Филатович /кое-кто потихоньку именовал его Пилатовичем/. Он увековечен названием улицы в Гродно.

[91] Быховский Игорь Евсеевич – доктор юридических наук, профессор жил в Ленинграде.

2 КОМЕНТАРИИ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ