НОКТЮРН, ДОИГ...

НОКТЮРН, ДОИГРАННЫЙ ДО КОНЦА

2707
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

“Рояль, с лаком растресканным… Клавиши стали западать, струны уже не звенят. Как же мне угадать, когда за мной придут и уведут в никуда? Но они не приходят, а у меня всё сжимается от страха, ведь они уже забрали родителей и сестёр, и Найманов тоже забрали, и Гильманов, и они уже всех забрали, а я все ещё живой. И я должен жить, чтобы рассказать об этом ужасе, и я должен сохранить свои руки, чтобы даже на этом старом, расстроенном рояле мог сыграть свою боль и передать её потомкам, чтобы помнили, чтобы не забыли и передали следующему поколению, и чтобы так было всегда, до тех пор, пока будем мы…”

Эти строки их авторАлександр Литевский – посвятил памяти знаменитого пианиста и композитора Владислава Шпильмана. 5 декабря исполняется столетие со дня рождения человека, чье имя известно во многих странах, а творческое наследие продолжает оставаться востребованным и после смерти музыканта, которому выпала особенная судьба. Про иные события в жизни говорят: “Как в кино”. Но порою случается такое, чего не придумать, даже обладая богатым воображением, и невольно начинаешь верить, что сценарий всего, что происходит, составляет, да еще и режиссирует, при этом, тот, кто стоит над всеми людьми.

“Наполним музыкой сердца”, – так звучит брошенный на все времена песенный призыв. В Шпильмане, родившемся в польской еврейской семье, музыка звучала с самого детства. И потому вопрос: “Кем быть” перед ним не стоял – дорога открылась сама и позвала вдаль. Он окончил Варшавскую консерваторию и Берлинскую музыкальную академию по классам фортепиано и композиции. Погрузился в водоворот бурной музыкальной жизни Веймарской республики. После прихода к власти в Германии Адольфа Гитлера, находившийся там Владислав Шпильман вернулся в Варшаву, где быстро стал знаменитостью, громко заявив о себе как в классической, так и в эстрадной музыке. Им было написано множество произведений, в том числе – саундтреков для кинофильмов. Перед самой войной Шпильман успел выступить в концертах вместе со всемирно известными музыкантами, такими, как Роман Тотенберг, Бронислав Гимпель, Генрик Шеринг, Ида Хёндель. С апреля 1935-го Владислав плодотворно сотрудничал с сетью “Polish Radio” (“Радио Польши”).

Блистательная карьера Владислава Шпильмана была прервана 1 сентября 1939 года вторжением немецких войск на польскую землю – началась Вторая Мировая война. Нацисты оккупировали Варшаву, и Польское радио прекратило вещание. Генерал-губернаторство создало гетто во многих польских городах, в том числе и в польской столице. Однако Шпильману и его семье не нужно было переселяться на новое место жительства, так как их квартира оказалась в черте, которую отныне евреям запрещалось покидать. Владислав стал работать пианистом в ресторанах, расположенных в гетто. Заработанных денег едва хватало, чтобы прокормить семью из шести человек (мать, отца, двух сестер, брата и самого себя). Но все-таки был источник существования, в то время как многие другие лишились всего. От голода, холода и болезней иные умирали прямо на улицах. Но и для Шпильманов уготован был трагический финал, только с некоторой отсрочкой. Летом 1942 года начались массовые депортации евреев из гетто. Шпильман каждый день видел, как заталкивали в вагоны его родственников и друзей, но некоторое время ни он, ни члены его семьи не попадали в списки, равнозначные приговору. В конце концов, их тоже погнали на вокзал, чтобы отправить “на Восток”, то есть, в Треблинку. Владислав избежал этой участи, но с той поры уже не мог свободно передвигаться по Варшаве из-за облав, боясь быть узнанным не только немцами, но и поляками. Несколько месяцев он переходил из одного полуразрушенного, покинутого владельцами дома в другой. В какой-то момент у Владислава возникло страшное ощущение – что он – единственный выживший в Варшаве, и должен жить вопреки всему, как свидетель немыслимой трагедии.

Помощь пришла оттуда, откуда ожидать можно было не ее, а пулю в лоб. Вот как высветились детали того, что произошло наяву, словно во сне, в воспоминаниях Шпильмана.

Отыскав какой-то заброшенный дом, Владислав спрятался там на чердаке. Однажды, когда он спустился на кухню в надежде найти что-нибудь съестное, его кто-то громко окликнул. Обернувшись, Шпильман увидел высокого роста немецкого офицера, стоявшего у двери. Последние силы в тот миг оставили музыканта, он опустился на стул, прошептав: “Делайте со мной, что хотите”.
Реакция военного оказалась неожиданной. Он сказал, что не хочет причинить незнакомцу зла, и поинтересовался, кто тот по профессии, хотя, какое это, казалось бы, имело в таких обстоятельствах значение? Владислав ответил, что он – пианист. И тогда офицер подтолкнул его к роялю, стоявшему в комнате, и приказал сыграть что-нибудь. Просьба удивила, но выбора не было. Шпильман понял, что сейчас, быть может, решается его жизнь. Когда он подошел к инструменту, руки у него дрожали. Пианист несколько лет не прикасался к клавишам, пальцы были грязными, а ногти давно не стрижеными. Но музыкант заиграл, выбрав тот самый ноктюрн Шопена, который записывал на Польском радио в день нацистского вторжения в Варшаву. Офицер слушал молча. Прошло несколько мгновений, показавшихся целой вечностью, пока он заговорил:
– Вам нельзя здесь оставаться, скоро сюда въедет немецкий штаб.
Шпильман ответил, что не может уйти, да и некуда.

– Вы еврей? – даже не спросил, а догадался капитан и добавил: “Это, конечно, меняет дело”.

Немецкий чин предложил Шпильману новое укрытие, которое раньше тот и не видел: над чердаком, под самой крышей, лежали доски – так, что на них вполне мог уместиться человек. Они разыскали в доме лестницу, которую можно было затаскивать с собой наверх.
Пообещав принести еды, офицер собрался уходить. И только тогда Шпильман осмелился спросить:
– Вы немец?

Офицер покраснел и почти крикнул:

– Да, я немец! И мне стыдно за все, что происходит. – Резким движением он протянул музыканту руку и ушел. А когда появился снова, принес еду и теплые вещи.

Для Шпильмана потянулись томительные дни, которые он проводил в темноте своего убежища. Под ним жил своей жизнью немецкий штаб, здание охраняли часовые, но никто, к счастью, его укрытия не замечал.
Последний раз капитан пришел поздним вечером 12 декабря 1944 года. Он принес большой пакет с едой и теплое одеяло. Сказал, что вместе со своей частью покидает Варшаву, и посоветовал музыканту потерпеть еще немного: русские войска уже близко, война должна закончиться не позже, чем весной.
Они уже попрощались, когда Шпильман решился назвать себя. Раньше просто не предоставлялось подходящего случая – офицер был немногословен и не задавал лишних вопросов.
– Никто не знает, как сложатся наши судьбы, – сказал Владислав. – Может быть, я останусь жив. Запомните мое имя: Шпильман, польское радио. Если я смогу чем-то вам помочь, рассчитывайте на меня.
Немец ничего не ответил, но было заметно, что услышанное оценил по достоинству. Вновь пожав пианисту руку, он ушел в ночь. А рассвет для него, в известном смысле этого слова, не наступил….

Судьба, как об этом стало известно позднее, свела Владислава Шпильмана с капитаном резерва Вильгельмом (Вильмом) Хозенфельдом, который не назвал музыканту себя, но фамилию пианиста хорошо запомнил. О том, что дальше случилось с этим человеком, рассказал Шпильману коллега по польскому радио, скрипач Зигмунд Ледницкий. Когда он, вместе с другими беженцами, возвращался в освобожденную от нацистов Варшаву, на пути им встретился временный лагерь для немецких военнопленных, охраняемый советскими солдатами. Оборванный и обросший немецкий офицер с трудом подошел к колючей проволоке и спросил у Ледницкого, не знает ли он пианиста Шпильмана с польского радио. Услышав утвердительный ответ, узник лагеря прошептал:
– Я немец. Я помог Шпильману, когда он прятался в здании немецкого штаба в Варшаве. Скажите ему, что я здесь. Может быть, теперь он поможет мне.
В этот момент в разговор вмешалась лагерная охрана, офицера увели, и Ледницкий так и не услышал его имени.
Шпильман узнал об их встрече через несколько дней, понял, о ком идет речь, но было уже поздно: лагерь куда-то перевели, сведения о немецких пленных считались военной тайной, и найти офицера не удалось. Но он не исчез бесследно. Как выяснилось, помог Хозенфельд в годы войны избежать гибели не только Владиславу. В 1943-м из поезда, направлявшегося в лагерь смерти, удалось бежать Леону Варму. Капитан Хозенфельд снабдил его фальшивыми документами и принял на работу в спортивный комплекс, которым тогда руководил. Это спасло Леону жизнь.
После войны Варм работал в Варшаве и решил открыть собственную фирму в Австралии. Перед отъездом он навестил семью своего спасителя. Его жена Анна-Мария, оставшаяся без мужа с пятью детьми, рассказала, что глава семейства находится в советском лагере для военнопленных. Оттуда он присылал домой весточки. Фрау Хозенфельд показала Леону открытку, отправленную 15 июля 1946 года. Она содержала список поляков и евреев, которым он помог сохранить жизнь. Под номером четыре стояло имя Шпильмана. Леон Варм разыскал музыканта и открыл ему имя спасителя. О том, что произошло дальше, Шпильман почти полвека не рассказывал никому, даже жене и сыну. Переборов страх и отвращение, он пришел на прием к Якубу Берману, главе польского аналога НКВД, одному из самых могущественных и страшных людей в послевоенной Варшаве. Выслушав рассказ авторитетного музыканта (другого, возможно он бы на порог не пустил), Берман пообещал разобраться, но через три дня сообщил, что ничего сделать не в силах. Он пояснил, что его советские коллеги убеждены, что Хозенфельд – опасный преступник, и ни о его освобождении, ни о переводе в польскую тюрьму не может быть и речи.
Вильм Хозенфельд умер в лагере для военнопленных под Сталинградом. Случилось это за год до смерти Сталина, в 1952-м. Советские следователи допрашивали его “с пристрастием” – они не могли (или не хотели), поверить, что немецкий офицер помогал евреям, и считали его истории прикрытием опытного шпиона. А ведь проверить его показания, при наличии желания, было не так уж и трудно. Военный суд в Минске в 1950 году приговорил Хозенфельда к 25 годам лишения свободы с отбыванием срока наказания в лагерях. Из-за побоев Вильм перенес несколько инсультов и в последние годы жизни, по сохранившимся свидетельствам очевидцев, был похож на запуганного ребенка, плохо понимающего, что происходит, и за что его нещадно бьют.

Не выжил в годы трагедии еврейского народа никто из членов семьи Владислава Шпильмана, кроме него самого. Да и сам он долгое время находился в состоянии стресса и глубокой депрессии – не оставляло чувство вины перед погибшими близкими. Музыкант находился на грани сумасшествия. Чтобы не попасть в психиатрическую лечебницу, он, по совету друзей, написал книгу воспоминаний о пережитом. Держать это в себе было невозможно. Книга эта увидела свет в литературной обработке Ежи Вальдорффа в Польше в 1946 году под названием “Гибель города”. В книге нет заданных идей, а есть только люди – немцы, поляки, евреи, украинцы и литовцы, их рассуждения и поступки. В 1998 году воспоминания Шпильмана были переизданы под названием: “Пианист: необычайная и подлинная история о выживании одного человека в Варшаве 1939–1945”. Эта редакция книги, ставшей бестселлером, была переведена на 38 языков мира. Обратите внимание на годы издания – первого и второго – 45-й и 98-й. Почему же образовался такой, по сути, драматический разрыв? Вот что написал по этому поводу в 2000 году, то есть, на рубеже нового тысячелетия, сын Владислава Шпильмана – Анджей:

“В начале 60-х разные издательства предпринимали попытки сделать эту книгу доступной для новых поколений читателей. По неизвестным, а точнее сказать, хорошо известным причинам они не увенчались успехом. Наверняка у тех, кто принимал решение, были на то свои основания.
Дневники отца вновь увидели свет через пятьдесят с лишним лет — первоначально в Германии. Там они сразу были восприняты, как одно из важнейших свидетельств минувшей войны. Серьезный немецкий журнал “Der Spiegel” посвятил им восемь страниц. В 1999 году они были изданы в Англии, Нидерландах, Италии, Швеции, Японии и Соединенных Штатах, потом, вызвав лавину откликов с разных континентов, вошли в списки лучших книг 1999 года по версии таких газет, как “Los Angeles Times”, “The Times”, “The Economist”, “The Guardian”.
Помещенные в этом издании отрывки из дневника капитана вермахта Вильма Хозенфельда никого не могут оставить равнодушным. Они придают книге новое качество, опровергая распространенное в Германии убеждение, что немецкое общество ничего не знало о преступлениях, совершаемых гитлеровской армией на территории Польши и других оккупированных стран; в то же время, героические поступки этого немца свидетельствуют о том, что возможность противостояния нацистскому режиму все же была.
Включение этого фрагмента в новое издание диктовалось стремлением, а еще скорее – моральным долгом сохранить память о Вильме Хозенфельде”.
Газета “The Independent On Sunday” в номере от 28.03.99 писала: “Иногда за всю свою жизнь не узнаешь столько о человеческой природе, сколько из этой тонкой книги”. Именно по ней знаменитый режиссер Роман Поланский создал фильм “Пианист”, который был удостоен “Золотой пальмовой ветви” на Каннском кинофестивале 2002 года, а также трёх премий “Оскар” – в номинациях за лучшую режиссуру, за лучший сценарий-адаптацию и лучшему актёру – Эдриену Броуди, сыгравшему главного героя повествования. В 2003-м картина эта была признана лучшим фильмом года. Примечательно, что экранизировать воспоминания Шпильмана намеревался другой кинорежиссер с мировым именем – Анджей Вайда, но эта его идея осталась не реализованной.

Но награды – наградами, а в некоторых рецензиях на фильм ключевую фигуру, а точнее Шпильмана упрекают в том, что он оставался сторонним наблюдателем – и тогда, когда его родных поезд увозил навстречу смерти, и в тот трагический момент, когда жестоко подавлялось восстание в Варшавском гетто. Осуждать других легко, но разве могут люди послевоенного поколения представить себя на месте еврейского пианиста в оккупированной фашистами Варшаве, пропустить через себя все то, что довелось пережить ему? В конечном счете, нет для человека судьи выше собственной совести, если, конечно, он ее не лишен.

Факт, что книга воспоминаний, о чем свидетельствовал и сын музыканта, помогла Владиславу если не избавиться от военного кошмара, то, во всяком случае, перестать жить исключительно прошлым и открыть в судьбе новые страницы, вернувшись к творческой жизни. Им были написаны симфонические произведения, а также множество песен. Среди них “Дождь”, “Этих лет никто не вернет”, “Нет счастья без любви”, “Не верю песне”, “Красный автобус”, “Тихая ночь”, “Время придет”, “Завтра будет хороший день”. Некоторые звучали и в бывшем СССР, в частности, в исполнении Эдиты Пьехи. Шпильман сочинил более пятидесяти песен для детей, стал автором музыки ко многим радиопостановкам и фильмам, а также придумал всем известные позывные Польской кинохроники. Именно он, Владислав Шпильман, выступил инициатором проведения и одним из организаторов получившего всеобщее признание международного песенного фестиваля в Сопоте. Руководил редакцией легкой музыки на Польском радио, потом оставил эту работу, чтобы полностью посвятить себя концертной деятельности. Вместе с Брониславом Гимпелем и Тадеушем Вронским создавал “Варшавский квинтет”, объехав с ним чуть ли ни весь мир и дав более двух тысяч концертов, в том числе – и в Советском Союзе. Когда из социалистической Польши, а произошло это не сразу, Шпильмана выпустили на гастроли в Западную Германию, он разыскал Анну-Марию Хозенфельд, и с той поры связи двух семей – спасенного и спасителя, еврея и немца, уже не прерывались.

Из жизни Владислав Шпильман ушел в Варшаве в 2000 году, дожив до 88 лет. Прах его покоится на воинском кладбище Повонзки.

К сказанному стоит добавить: посмертно к числу Праведников народов мира в 2009 году мемориальным комплексом “Яд ва-Шем” был причислен Вильм Хозенфельд, который рискуя своей жизнью, спасал евреев и поляков от неминуемой гибели, и помог выжить Владиславу Шпильману. Это произошло после того, как Шпильман передал в “Яд ва-шем” свои дневники и документальные свидетельства. Награду, присужденную Хозенфельду, с благодарностью приняли на церемонии в Иерусалиме его дети – дочери и сыновья, живущие в Германии. Так что, в этом смысле, справедливость восторжествовала. Кто-то может сказать, что поздно. Безусловно, но все-таки лучше, чем никогда. Известно, что у преступлений, совершенных в период нацизма, нет срока давности. Но равно нет такого срока и для поступков, равнозначных подвигам, совершавшимся во имя человечности. В Гамбурге на презентации его книги местные журналисты поинтересовались теми ощущениями, которые испытывает Шпильман, посещая послевоенную Германию. “Я не был бы человеком, если бы не умел прощать”, – ответил на этот нелегкий вопрос музыкант. Но тут же добавил: “И если бы разучился помнить”.

 

——————————————————————————————————

Автор выражает благодарность за содействие в подготовке публикации сыну – Эмилю Зорину и предлагает желающим послушать варианты исполнения в переводе на русский язык популярной песни на музыку В.Шпильмана “Портрет работы Пабло Пикассо”, воспользовавшись прилагаемой ссылкой на интернет-сайт, где в форме видеоклипа выставлены фрагменты этих произведений:

http://www.liveinternet.ru/users/2496320/post121343702/

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ