ПОТОМОК, НЕ П...

ПОТОМОК, НЕ ПРИЗНАННЫЙ ПРАЩУРАМИ

586
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

У израильского поэта Евгения Минина есть такое четверостишье:

Да брось ты в жизни суетиться,

В ней дважды надлежит суметь:

Где надо, вовремя родиться,

Как надо – быстро умереть.

Что же касается героя нашего сегодняшнего повествования, то на свет он появился 115 лет назад, что и зафиксировано в календарях знаменательных дат, а умер в 1934-ом году, и, как считают исследователи его жизни и творчества, – удивительно вовремя, не дожив до 1937-го и последующих страшных лет, когда одни становились безвинными жертвами сталинского режима, а другие – безжалостными палачами. Предполагать, что могло бы произойти с известным, в ту пору, литератором, нет особого смысла: так, или иначе, а Эдуард Багрицкий остался в истории певцом революции и еврейской Одессы:

Моя иудейская гордость пела,

Как струна, натянутая до отказа…

Я много дал бы, чтобы мой пращур

В длиннополом халате и лисьей шапке,

Из-под которой седой спиралью

Спадают пейсы и перхоть тучей

Взлетает над бородой квадратной…

Чтоб этот пращур признал потомка

В детине, стоящем подобно башне

Над летящими фарами и штыками

Грузовика, потрясшего полночь…

Вообще-то, такова иудейская традиция, по человеку, который отходит от веры праотцев, скорбят, как по покойнику: траур продолжается семь, предписанных обычаем, дней…

…Времена не выбирают, но пойти по своей дороге в любое из времен может каждый. Эдик Дзюбин, такова настоящая его фамилия, родился в одесской буржуазной еврейской семье, где были крепки религиозные устои. Отец Годель был коммерсантом, занимался галантерейной торговлей. Родители хотели, чтобы он стал коммивояжером, страховым агентом, или приказчиком, но подросток, по свидетельствам очевидцев, убегал из ремесленного, а затем землемерного училища (которое все-таки окончил, хотя по этой специальности никогда не работал). Юношу тянуло на море, где он проводил долгие часы. Правда, в моряки Эдуард тоже не пошел: был физически немощным, ибо с девятилетнего возраста и до смерти в тридцать девять лет страдал тяжелой формой бронхиальной астмы. А вот творческое вдохновение морские пейзажи ему дарили. Поэтический талант пробудился в Багрицком рано. С 1915 года он начал публиковать свои стихи в одесских литературных альманахах и вскоре стал одной из самых заметных фигур в группе молодых одесских литераторов, которые позже прославили советскую литературу – Юрий Олеша, Илья Ильф, Валентин Катаев, Вера Инбер и другие.
Молодой поэт безоговорочно принял “девятый вал” революции 1917-го года.
В 1918-ом, во время Гражданской войны, добровольцем вступил в Красную Армию, служил в политотделе особого партизанского отряда, писал агитационные стихи. После войны работал в Одессе, выступая, как поэт и художник в южном бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства. Публиковался в одесских газетах и юмористических журналах под псевдонимами “Некто Вася”, “Нина Воскресенская”, “Рабкор Горцев”. К слову “Багрицким” Эдуард Дзюбин стал еще в самом начале своей творческой биографии.
В 1925-ом году литератор приехал в Москву, вступив в литературную группу “Перевал”. В 1928-ом у него вышел сборник стихов “Юго-запад”. Вторая книга – “Победители”, была издана в 1932-ом году. Среди столичных поэтов он занял, в известном смысле, такое же место, как среди прозаиков — представители “одесской плеяды” – Исаак Бабель, Илья Ильф и Евгений Петров, Семен Гехт и другие. Эдуард Багрицкий внес в русскую поэзию тех лет “южные” темы и краски, свежие ритмы, жизнелюбие, своеобразный юмор, особый, “одесский” колорит. Ни один комсомольский, или пионерский сбор не обходился без цитирования его, обретших крылья, строк:

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Об эрудиции Багрицкого ходили легенды, его феноменальная память хранила тысячи поэтических строк, остроумию поэта можно было только позавидовать, доброта его согревала. Установленный факт: одним из первых именно Багрицкий отметил талант молодых, в ту пору, авторов – Александра Твардовского, Дмитрия Кедрина, Ярослава Смелякова. К нему, о чем сохранились многочисленные воспоминания, буквально ломились начинающие поэты, игнорируя предусмотрительно прикрепленную хозяином ко входным дверям записку: “Никого нет дома”, с просьбой выслушать и оценить их стихи. Но Багрицкий был не только настоящим поэтом, но и проявил себя блистательным переводчиком, благодаря которому по-русски зазвучали произведения Роберта Бернса, Томаса Гуда и Вальтера Скотта, Джо Хилла и Назыма Хикмета, Миколы Бажана и Владимира Сосюры.
С начала 1930-х годов у Багрицкого обострилась астма. Он умер в Москве, заболев (в четвертый раз) воспалением легких. За гробом с шашками наголо шел эскадрон молодых кавалеристов.

Что же касается литературного наследия поэта, то особый для нас интерес представляет в нем еврейская тематика. Порвав еще в юности с еврейской патриархальной средой, Багрицкий, тем не менее, не только не отрекся от своих корней, но и получал от них хорошую подпитку. Поэт, по собственной, скажем об этом так, инициативе, включился в некую заочную полемику – по поводу того, еврейское ли это дело: красными знаменами размахивать. Ведь не секрет, что спасение для своего народа увидели в революции многие еврейские литераторы, воспевшие ее в своем творчестве, а впоследствии ставшие, по сфабрикованным обвинениям, жертвами коммунистического террора. К слову, не избежала этой участи вдова Эдуарда Багрицкого, Лидия Суок. Она была репрессирована в 1937-ом и вернулась из ссылки лишь в 1956-ом. Их сын Всеволод, унаследовавший поэтический дар отца, погиб на фронте в 1942-ом. Его невестой была девушка по имени Лена – та, что впоследствии стала женой академика А.Д. Сахарова, но это совсем уже другая история…

О самом, пожалуй, известном произведении Багрицкого-старшего, “Думе об Опанасе” в “Электронной еврейской энциклопедии” сказано следующее: ” В поэме трагически сталкиваются две правды — правда украинского деревенского парня Опанаса, который мечтает о тихой крестьянской жизни на своей вольной Украине, и правда комиссара-еврея Иосифа Когана, отстаивающего “высшую” истину мировой революции”. Ощущая театральность этого своего творения, автор создал на его основе либретто оперы, в котором, стоит отметить, еврейские мотивы еще более усилились. В редакционной статье “Литературной газеты” от 30-го июля 1949-го года под заголовком “За идейную чистоту советской поэзии” поэма Багрицкого была расценена, как клевета на украинский народ, а в разгар, так называемой, “борьбы с космополитизмом”, “Думу про Опанаса” объявили “сионистским произведением”. И в этом обвиняли автора, который, будучи сыном своей эпохи, в то же время, в отличие от Пастернака, Ахматовой и Мандельштама, не только не отвергал коммунистические догмы, но и защищал их в своем творчестве! Куда уж дальше…

Написанное поэтом ровно 80 лет назад стихотворение “Происхождение” – под названием, которое само говорит за себя, пронизано ощущением болезненного разрыва лирического героя с местечковым еврейским бытом, в котором прошли его детство и отрочество:

И всё навыворот.

Всё как не надо.

Стучал сазан в оконное стекло;

Конь щебетал; в ладони ястреб падал;

Плясало дерево.

И детство шло.

Его опресноками иссушали.

Его свечой пытались обмануть.

К нему в упор придвинули скрижали,

Врата, которые не распахнуть.

Еврейские павлины на обивке,

Еврейские скисающие сливки,

Костыль отца и матери чепец –

Все бормотало мне:

“Подлец! Подлец!”

И только ночью, только на подушке

Мой мир не рассекала борода;

И медленно, как медные полушки,

Из крана в кухне падала вода.

Немало споров до сих пор вызывает менее известная поэма Багрицкого “Февраль”. Это, своего рода, исповедь еврейского юноши, участника революции:

Спотыкаясь о скамьи и натыкаясь

На людей и деревья, шепча проклятья,

Шел я в больших сапогах, в зеленой

Засаленной гимнастерке, низко

Остриженный на военной службе,

Еще не отвыкший сутулить плечи –

Ротный ловчило, еврейский мальчик…

И вот еще:

Я вылетал на моторной гичке

В залив, изогнувшийся черным рогом

Среди камней и песчаных кочек.

Я вламывался в воровские квартиры,

Воняющие пережаренной рыбой.

Я появлялся, как ангел смерти,

С фонарем и револьвером, окруженный

Четырьмя матросами с броненосца…

Надо сказать, что эта поэма на протяжении десятилетий была орудием антисемитов, пытавшихся доказать, что герой “Февраля”, насилующий проститутку – свою гимназическую любовь, совершает, в ее лице, насилие над всей Россией, – в качестве мести за позор “бездомных предков”. Проблема в том, что ни проклинающие поэта, ни его защитники, в большинстве своем, не удосуживались над поэмой глубоко задуматься. А иначе и не увидишь в произведении этом ни цитат из “Мертвецов пустыни” Х.-Н. Бялика, ни отголосков знаменитых “Мемуаров” Г. Гейне, что многое проясняет. Впрочем, похоже, далеко не все из современных критиков прочитали “Февраль” Багрицкого в полном его варианте. Основная тиражируемая версия составляет едва лишь треть того текста недописанной до конца поэмы, который хранится в архиве. Было бы искреннее желание “в словесной мути” дойти до самой сути. А пока, по справедливому замечанию одного из исследователей творчества поэта, Леонида Кациса, “дискуссия о Багрицком и еврейском вопросе остается открытой, но не для тех, кто знает все ответы заранее”. И уже в любом случае, – добавлю это от себя,- всех рассудит время, если не рассудило до сих пор.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ