ПО НАИХУДШЕМУ...

ПО НАИХУДШЕМУ СЦЕНАРИЮ

ПОДЕЛИТЬСЯ

ПРОЧИТАННОЕ И ПЕРЕЖИТОЕ

Семидесятилетие битвы под Москвой…

Я был тогда подростком. Мне довелось оказаться в Подмосковье в июле и пробыть несколько месяцев, сначала в районе Волоколамского шоссе, затем в Егорьевске. Запомнилось какое-то ощущение общего беспорядка. Некоторые взрослые открыто недоумевали: почему не видно регулярных войск, совсем нет наших танков.

Я не раз видел на шоссе группы ополченцев с винтовками – говорили, что шли на фронт студенты и профессора столичных вузов. Женщины целыми днями рыли противотанковые рвы, огораживая их колючей проволокой. Сразу после объявления осадного положения, семьи военнослужащих были эвакуированы.

…Хотя битве под Москвой посвящена огромная литература, до сих пор тема не исчерпана. Недавно в специальных журналах появились публикации по новым документам российских и британских архивов. Стал доступен скрытый подтекст переписки И.В.Сталина с У. Черчиллем. Сопоставив ее с другими материалами, можно увидеть в новом свете события 1941 года на советско-германском фронте. Более четко выявляется международный контекст величайшей битвы, которая поистине определила ход истории.

ПО НАИХУДШЕМУ СЦЕНАРИЮ

Так можно определить происходившее осенью 1941 года.

Советский посол в Лондоне И.Майский 3 сентября записал в своем дневнике:

«Сегодня утром я получил текст личного послания Сталина премьеру. Твердый, ясный, беспощадный язык. Никаких иллюзий…Факты, как они есть».

Этот и ряд других неопубликованных архивных документов приведен в статье В.О. Печатнова («Новая и новейшая история», М.,2011,№ 4)

Сталин писал Черчиллю, что потерпела крушение относительная стабилизация на фронте, которой удалось добиться недели три назад. Это случилось вследствие переброски с Запада 30-34 немецких пехотных дивизий и громадного количества танков и самолетов.

Немцы убеждены, подчеркивалось в сталинском письме, что для них никакой опасности на Западе нет, и не будет. Активизировались финские и румынские войска. В итоге потеряно больше половины Украины, враг у ворот Ленинграда. Существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, и одновременно максимально увеличить поставки Советскому Союзу. Без этого СССР либо потерпит поражение, либо будет так ослаблен, что надолго утратит способность активно воевать.

Ответ британского премьера, согласно записи говорившего с ним Майского, был дан с «полуусмешкой“, и прозвучал так:

“В течение ближайших 6-7 недель вам может помочь только Бог, в которого вы не верите».

В британских архивах найдена развернутая мотивировка этого отказа, граничившего с цинизмом. 4 сентября Черчилль писал С. Криппсу, британскому послу в Москве:

«Мне хорошо понятны чувства, которые Вы испытываете, наблюдая агонию России вблизи, но ни сочувствие, ни другие эмоции не могут перевесить стоящих перед нами фактов».

По сути та же, что у Сталина апелляция к прагматизму – только в расчет приняты совершенно другие соображения. Британские генералы убеждали премьера, что единственным результатом высадки в Европе “…было бы кровопролитное отбрасывание наших войск в море или в лучшем случае эвакуация небольших плацдармов в течение нескольких дней…».

Впрочем, их психология пораженчества объяснима: если английская авиация и флот имели уже на своем счету серьезные боевые успехи, то сухопутная армия в войне с немцами сплошь терпела неудачи. Она в 1940 году бежала из Франции, бросив в Дюнкерке все свое оружие, проиграла схватки за Норвегию, за Крит – и т.д. Уже поэтому советский «крик о помощи», как назвал в своих мемуарах сталинское послание А. Иден, не был, и не мог быть услышан.

Но в Лондоне опасались «перегнуть палку» в своей несговорчивости и вызвать нежелательную реакцию со стороны Кремля. 7 сентября Криппс, во время встречи со Сталиным, попытался выяснить, что скрывается за его формулировкой возможное «поражение России» – может быть, сепаратный мир с немцами?

– Нет, – твердо ответил Сталин.

Но он же, согласно записям английского посла, не исключил в беседе, что придется «уступить» немцам Донецкий угольный бассейн, а также Москву и Ленинград. Все эти районы необходимо удержать. “Без них России придется выйти из активных боевых действий и занять фронт обороны, возможно – за Волгой».

В день их встречи танки Гудериана прорвали фронт под Брянском; вслед за этим возобновилось наступление на Ленинград. А 18 сентября пал Киев.

При таких условиях Сталин пошел дальше в своих попытках уговорить союзников к вмешательству и попросил прямой военной поддержки на советско-германском фронте: Англия могла бы высадить 25-30 дивизий в Архангельске или перевезти их через Иран в южные районы СССР.

Хотя Черчилль в беседе с Майским отказался принять это предложение, посол, выполняя инструкции Москвы, продолжал настаивать, чтобы англичане начали хотя бы операцию меньшего масштаба. Он так разъяснял логику советской позиции:

«…Снять с наших плеч эти 30-40 германских дивизий, которые дают немцам перевес и дают им возможность продолжать наступление».

В этой связи он сделал важное уточнение: если будет твердая уверенность в присылке британских подкреплений и известен срок, «мы сможем свободнее распоряжаться в настоящий момент своими резервами».

Англичане могли сделать из этого вывод, что СССР еще располагает воинскими силами, которые, по крайней мере, теперь не желает вводить в бой. Значит, можно ограничиться поставками ему оружия и сырья.

Так или иначе, но в сентябре-октябре сталинская политика нажима на англичан для получения от них реальной военной помощи не возымела успеха. В бумагах британского кабинета министров имеется запись, что предложение о посылке дивизий на русский фронт премьер назвал «глупым и физически невозможным».

Эту позицию невмешательства со стороны союзника в критический момент нельзя не посчитать крайне эгоистичной и недальновидной.

Но и сталинская стратегическая линия выглядит не адекватной сложившейся ситуации на фронте. Связывая свои надежды с маловероятной поддержкой со стороны Англии, он не сумел предвидеть хода реальных военных действий, упустил из виду изменения в соотношении сил.

Несмотря на многочисленные предупреждения о подготовке немецкого наступления на столицу, советское верховное командование, а также командующие фронтами допустили непростительные просчеты в оценке направления ударов противника. Со своим примитивным мышлением, общим для большинства советских полководцев в начале войны, они строили лобовую оборону вдоль автомагистрали Вязьма-Москва.

Лишь 1 октября, отмечается в исследовании М.Ю.Мягкова, командующий И.С.Конев доложил Сталину, что немцы появились на флангах Западного фронта. Но было уже слишком поздно. Операция «Тайфун» вступила в решающую фазу. 7 октября кольцо под Вязьмой замкнулось, и в окружение попали основные соединения Красной Армии. По недавно опубликованным данным, за первые 2-3 недели боев под Москвой она лишилась до 1 млн. человек, из которых (по немецким источникам) около 688 тысяч пленными.

В стратегической обороне на московском направлении образовалась брешь шириной около 500 километров. Закрыть ее было почти нечем. Г.К.Жуков, вступивший 11 октября в должность командующего Западным фронтом смог собрать и бросить против авангарда противника не более 90 тысяч человек.

В середине октября все пути на советскую столицу казались германскому командованию открытыми. Любой прорыв немецких танков мог оказаться роковым для столицы. Переброски с востока свежих сил Красной Армии замечено не было.

Между тем, по приказу Кремля диверсионные спецгруппы заминировали более 400 важнейших объектов, включая Большой театр и гостиницу «Москва». Формировались отряды для уличных боев. Создавалась сеть московского подполья, рассчитанная на длительную борьбу после прихода оккупантов. 15 октября советское правительство покинуло столицу. В городе возникла паника, начались массовые беспорядки, кое-где происходили погромы, велась вражеская агитация. (“Новая и новейшая история», М.,2010, № 3)

Причины разгрома, приведшего к образованию Вяземского и Брянского «котлов», в основном выяснены, но это еще не объясняет отсутствия достаточных резервных сил на важнейших участках вблизи линии фронта.

В исторической литературе высказывается мнение, что к осени 1941 года кадровая армия Советского Союза вообще перестала существовать. Это выглядит преувеличением, так как далеко не все воинские части сложили оружие. Организованное сопротивление немецкому вторжению, прекращаясь в одних местах, возобновлялось и продолжалось в других. Кроме того, хорошо оснащенные контингенты регулярных войск содержались в глубоком тылу.

Речь идет, прежде всего, о десятках дивизий, входивших в состав Дальневосточного округа. Их задачей было сдержать возможное нападение Японии. Воинские силы размещались также в советской Средней Азии, на Кавказе, чтобы нейтрализовать Турцию, если та начнет враждебные действия.

То, что Сталин, несмотря на дальнейшее ухудшение ситуации, предпочитал не трогать эти резервы, многие советские историки считали проявлением выдержки и государственной мудрости.

Действительно, 30 июня 1941 года по указанию Гитлера Япония получила официальное германское приглашение вступить в войну против СССР. В поддержку этого выступил министр иностранных дел Мацуока, считавший, что с Советским Союзом уже покончено. Однако среди высших японских военных преобладало иное мнение: преждевременно списывать со счета Россию, нужно выждать дальнейшего развития ситуации. Если, мол, Москва падет до конца августа, тогда и будет смысл атаковать Сибирь.

2 июля 1941 года на совещании у императора было принято военно-стратегическое решение: нанести удар в южном направлении. Первым шагом должна стать оккупация французского Индокитая.

Прежде западные исследователи считали, что слух об этом решении дошел до Рихарда Зорге через японского сотрудника. После проверки положения на месте, в Манчжурии, советский резидент 4 октября отправил подробную депешу в центр. В ней говорилось, что в течение ближайших одного-двух месяцев Япония нанесет удар на Юге и развяжет войну против США. В Токио не видят необходимости в ближайшее время воевать с Россией.

Исходя из этого сообщения, Красная Армия и смогла перебросить большую часть своих войск из Манчжурии на советско-германский фронт. (См.напр.: John Toland. The Rising Sun, p.p. 96,139).

Иную картину рисуют воспоминания одного из руководителей советской разведки в годы войны генерала П.Судоплатова:

«Трагедия Зорге состояла в том, что его героическая работа и поступающие от него сведения не использовались нашим командованием». Сообщения о том, что японцы не намерены нападать поступали в сентябре-октябре 1941 года и от других проверенных агентов (советника японского посольства в СССР, начальника службы жандармерии Квантунской армии). Удалось расшифровать переписку японского посольства в Москве с Токио, из которой следовало, что вторжение в Сибирь в октябре не планировалось.

Однако все эти исключительно важные сведения, отмечается в книге, «…так и осели в наших архивах. А дивизии с Дальнего Востока перебросили под Москву в октябре 1941 года лишь потому, что у Сталина не имелось других готовых к боям резервных боевых соединений». (Павел Судоплатов. Разведка и Кремль, с. 167).

Таким образом, можно сделать вывод, что осенью 1941 года Кремлем допущена былa еще одна ошибка в оценке стратегического положения. Сталин полагал, что оставляя значительные войска на Дальнем Востоке, он удерживает Японию от нападения. На самом же деле, как видно из архивных источников (и это отражено в приведенной депеше Р.Зорге), имперские верхи Токио ставили вторжение своей армии в прямую зависимость от падения Москвы.

Значит, для СССР ключом к избеганию войны на два фронта была защита всеми силами и средствами главного города. Взятие же столицы немцами явилось бы прологом агрессии также со стороны Японии (возможно, и Турции) – то есть, повлекло бы неминуемое общее поражение Красной Армии.

Кстати, высказанное Сталиным намерение, даже сдав Москву, «занять фронт обороны, возможно, за Волгой», выглядит просто несерьезным. Натиск Вермахта, в сочетании с ударом Квантунской армии с востока, почти наверняка, лишил бы советское правительство шансов наладить сколько-нибудь эффективный отпор.

Такая катастрофическая обстановка, – в условиях, когда нельзя было ожидать от Англии присылки никаких войск, – требовала срочной передислокации с востока к фронту всех имеющихся резервов. Тем более что проверенные данные разведки говорили в пользу такого шага.

Имевшийся у немцев перевес (исчислявшийся на советских переговорах с англичанами примерно в 30-35 дивизий) мог быть сведен к минимуму за счет своевременной концентрации собственных свежих сил.

Тем не менее, в Кремле до конца сентября продолжали следовать пагубному курсу на промедление.

В ходе подмосковной операции «Тайфун» окруженные советские войска местами вели кровопролитные бои. Но к 13 октября в районе «Вяземского котла» организованное сопротивление прекратилось, а других частей для прикрытия Москвы, как было отмечено, почти не осталось.

И только в этот день, 13 октября, судя по германским источникам, смогла вступить в сражение первая из прибывших сибирских дивизий. По информации командования 4-й танковой группы немцев, в районе Бородино завязался бой с 32-й стрелковой дивизией, доставленной из Владивостока. (”World War 11 Encyclopedia”,vol.4,p.486).

А немцы бросали в топку все, что у них было. Примечательный факт сообщает журнал «Вопросы истории». Этой осенью немецкие генералы использовали в своих целях «наполеоновскую легенду». Подтянув к фронту 4-х батальонный легион французских добровольцев, командование Вермахта ввело его в действие в районе Бородино. В специальном обращении к легионерам-французам выражалась надежда, что они в этом историческом бою с русскими превзойдут доблестью самого Наполеона. Однако легион был полностью разбит, и его пришлось отвести в тыл.

Поскольку советской Ставкой все же принято было решение о массовом использовании восточных резервов, началась их спешная переброска к театру военных действий. Едва успев разгрузиться из эшелонов, части выдвигались на передовую, в первую очередь на Можайском направлении. Так случилось с 316 дивизией генерала И.В.Панфилова, отправленной из Средней Азии 6 октября. Она достигла места назначения и начала боевые действия 23 октября, в составе фронта К.К.Рокоссовского. Лишь понеся большие потери в семидневных боях, панфиловцы оставили Волоколамск и закрепились восточнее него.

Но и во второй половине октября – начале ноября войск было недостаточно, обстановку не удалось переломить. После новых опасных прорывов немцев, Сталин в разговоре с Жуковым высказал сомнение, что удастся удержать Москву. Последний ответил, что это возможно, но при наличии подкреплений.

Генштаб обещал выдвинуть две новых резервных армии, однако, лишь к концу ноября.

Продолжая попытки «расшевелить» англичан, советские руководители добились от министра иностранных дел Идена только обещания послать «символический» британский отряд на Кавказ. На это Молотов высказал глубокое разочарование: «там нет фронта». Отношения между союзниками явно обострялись.

Поскольку в Англии набирала силу общественная кампания за открытие второго фронта, кабинет министров после долгих прений 27 октября согласился «изучить вопрос» о посылке на советско-германский фронт двух эскадрилий британских ВВС. Этот план тоже остался на бумаге, о чем, судя по архивным записям, Черчилль позже сожалел, как о «самой серьезной ошибке» в вопросе оказания помощи СССР в начальный период войны. Он говорил, что английские летчики «уничтожили бы много германских самолетов, покрыли бы себя славой и подняли бы моральный дух всего фронта».

Тем печальнее, что они ничего этого не сделали. Зато Черчилль не преминул на следующий день отвести душу с Криппсом и высказать ему то, что не решился написать Сталину:

«Они (русские) не имеют никакого права нас обвинять. Они сами навлекли на себя свое несчастье, когда своим пактом с Риббентропом дали Гитлеру напасть на Польшу и тем самым начать войну». Хотя, продолжал премьер, СССР ничем не помог Англии, сражавшейся в одиночку, мы делаем и будем делать все возможное, чтобы помочь Москве.

«Но было бы глупо, – подчеркнул Уинстон, – послать две или три британские или англо-индусские дивизии вглубь России в качестве символической жертвы, чтобы там их окружили и разорвали на клочки». (“Новая и новейшая история“, 2011, № 4).

Таким образом, позиция англичан оставалась неизменной: сбережение своих.

По мнению большинства исследователей, решающий момент борьбы на советско-германском фронте наступил в конце ноября 1941 года. Немецкое наступление начало выдыхаться по ряду причин: усиление советского сопротивления, большие потери в личном составе и технике, резкое ухудшение погоды и др. К этому времени стало заметно, что и они допустили роковые просчеты. Достаточно сказать, что вермахт не заготовил зимней одежды.

Блицкриг был сорван. Цена этой победы настолько велика, что ее уточняют до сих пор.

У меня сохранилась отцовская медаль «За оборону Москвы». Глядя на нее, я думаю о тех, кто, по лучшему или худшему сценарию, но с самого начала вступили в войну с нацизмом, отстояли главный город страны.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ