УОТЕРГЕЙТ НАД...

УОТЕРГЕЙТ НАД СИНАЕМ

46
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

«Советы могут получить от меня саммит и торговлю, но будь я проклят, если они смогут получить Ближний Восток».

Ричард Никсон, сентябрь 1969 года

«Каковы бы не были наши личные чувства, во время текущего кризиса ни вы, ни я не можем допустить, чтобы другие страны вообразили, будто мы готовы вцепиться друг другу в глотки. Если мы и воюем, то это все равно, что спорить, кто будет капитаном “Титаника”».

Генри Киссинджер министру обороны Джеймсу Шлесинджеру, июнь 1974 года

«Даже война, которую Египет и Сирия развязали против Израиля 6 октября, и которая продолжалась между ними еще три недели, не была в состоянии отвлечь внимание от кризиса в Белом Доме. И это не от недостатка старания – Белый Дом прилагал все силы для того, чтобы общественное внимание переключилось на то, что было, вероятно, самым серьезным международным кризисом президентства Никсона. Этот конфликт мог втянуть Соединенные Штаты и СССР в более масштабную войну, но он же мог и открыть дорогу к новому раунду ближневосточных переговоров, которые смягчили бы многие из факторов напряженности, дестабилизировавших регион со времени создания Израиля в 1948 году. Бремя Уотергейта сделало уклонение от опасностей еще более трудной задачей, равно как и использование возможностей, которые открывала эта война».

Так пишет американский историк Роберт Даллек в своей книге «Никсон и Киссинджер: партнеры во власти» (Nixon and Kissinger: Partners in Power. By Robert Dallek / HarperCollinsPublishers, New York), вышедшей 10 лет назад, и удостоенной Пулитцеровской премии. Происходившие в мире события и американская внешняя политика, во главе которой стояли упомянутые «партнеры во власти», описываются Даллеком как драма, в которой речь актеров – все равно что подлинная, автор опирается на магнитофонные пленки, фиксировавшие в бытность Никсона президентом все его разговоры с подчиненными, начиная с февраля 1971 года, записки и меморандумы Киссинджера, а также расшифровки его телефонных переговоров; и все это не говоря о бесконечном количестве архивных документов, дневников, интервью с очевидцами и прочая, и прочая.

6 октября, в день начала Войны Судного Дня, Ричарда Никсона не было в Вашингтоне. Он был тогда в Ки-Бискейне, Флорида, пытаясь оправиться от депрессии, вызванной нарастающим прессингом Конгресса и судебных властей в связи с Уотергейтом, – пресловутые пленки содержали, помимо прочего, запись разговора президента с его советниками об использовании ЦРУ против ФБР для прекращения дела о взломе штаб-квартиры демократов в комплексе «Уотергейт» 17 июня 1972 года; выдачи этих пленок и требовали оппоненты Никсона, что потенциально означало открытие уголовного дела против него самого и, соответственно, конец его президентства. И так получилось, что фактическое руководство американским ответом на очередную арабо-израильскую войну взял на себя новоназначенный (с 22 сентября 1973 года) государственный секретарь США Генри Киссинджер.

«Это не предполагает, – по словам Ричарда Даллека, – что Генри действовал в обход президента. Напротив, он неоднократно говорил с ним во время первых четырех дней. Но это был Генри, кто инициировал звонки, следил за ходом боев и предлагал, какой должна быть американская реакция на события».

Хотя сам Киссинджер, подчеркивает затем Даллек, постоянно заявлял, что действует по указаниям президента, за рубежом его рассматривали как главного американского представителя, с которым следует говорить. Например, 7 октября в письме Л.И. Брежнева Никсону отмечалось, что это ответ на «послания, которые вы адресовали нам через д-ра Киссинджера». 9 октября американское послание иорданскому королю Хусейну, убеждавшее его не вступать в войну, подписал не Никсон, а Киссинджер, который тогда же провел брифинг для лидеров Конгресса. При этом в половине второго ночи того же дня он ответил на звонок израильского посла Ицхака Рабина, сообщившего, что Израиль проигрывает войну и срочно нуждается в новых военных поставках. Утром Киссинджер связался с министром обороны Шлесинджером. Тот был против, так как перевооружение Израиля могло привести, с его точки зрения, к арабскому нефтяному бойкоту. Одно дело, считал Шлесинджер, поддержать выживание Израиля, но другое – гарантировать дальнейшую оккупацию им территорий, захваченных во время Шестидневной войны. Киссинджер, тем не менее, считал, что самое главное сейчас – это предотвратить убедительную победу арабов, которая подорвала бы долгосрочные шансы на мир (так же, впрочем, как и очередная разгромная победа Израиля). Он позвонил Никсону, объяснил ему, почему он не согласен с министром обороны, и добился начала крупномасштабной переброски вооружений в Израиль.

10 октября бои на Ближнем Востоке продолжались с неутихающей силой. Советы тянут с перемирием, говорил Киссинджеру его помощник Хельмут Зоннефельдт, возможное поражение Израиля даст Москве шанс увеличить свою роль на Ближнем Востоке. «Уотергейт, Агню (вице-президент Спиро Агню был вынужден подать в отставку из-за обвинений во взяточничестве и уклонении от налогов), энергетические сложности, ставка президента на разрядку – все это и прочее способно привести Советов к выводу, что у них есть значительное пространство для маневрирования», – размышлял Зонненфельдт.

11 октября президент по-прежнему мало интересовался международными делами, однако обратил внимание Киссинджера на сетования прессы, что США не помогают Израилю. Я не потерплю этого, возмутился Никсон, если услышу еще раз что-нибудь подобное, то ответственность за это понесет их посол. «Главной заботой Никсона, – замечает Даллек, – было не столько ускорение доставки военных грузов в Израиль, сколько в том, чтобы не допустить дальнейшей эрозии его политических позиций внутри страны».

Вечером того же дня Киссинджеру позвонил Брент Скаукрофт из Совета национальной безопасности. Через 30 минут, сказал он, с президентом хочет поговорить премьер-министр Англии. Киссинджер ответил: «А мы можем сказать “нет”? Когда я говорил с президентом, он был в подпитии». Тогда Скаукрофт предложил ответить, что Никсон недоступен, а пока Эдвард Хит может поговорить с Киссинджером. Сам факт того, что президент слишком много пьет, стал, похоже, рутинным для его окружения. Ни Киссинджер, ни глава президентской администрации Александр Хейг не доверяли Никсону в ближневосточных делах. Когда, например, директора американских нефтяных компаний написали Никсону письмо с выражением опасений за свой бизнес в связи со сложившейся ситуацией, Хейг сначала переслал его Киссинджеру для комментариев, а уж потом Никсону.

Спустя две недели после начала войны положение на фронтах изменилось, инициатива перешла к Израилю. Теперь уже советское руководство стало лоббировать перемирие. 19 октября Брежнев попросил Киссинджера срочно приехать в Москву для обсуждения условий прекращения боевых действий. Никсон в тот момент был поглощен схваткой со специальным прокурором по Уотергейту Коксом, министром юстиции Ричардсоном и его заместителем Ракельхаусом, а 20 октября произошло то, что вошло в американскую политическую историю под названием «Бойня в субботнюю ночь», – все три высоких чиновника были уволены президентом. Никсон сказал Киссинджеру, что все обязательства, которые он примет в Кремле, будут поддержаны Белым Домом. «Только США и Советский Союз, – произнес президент, – обладают силой и влиянием для создания постоянных условий, позволяющих избежать новой войны… Израильтяне и арабы никогда не будут способны заняться этим вопросом рационально».

Парадоксальным образом широкие полномочия, данные Киссинджеру, осложнили его политическую игру с руководителями СССР. Он рассчитывал потянуть с подписанием перемирия, чтобы дать Израилю закрепить достигнутые военные успехи и тем самым создать для него преимущества перед переговорами с арабскими странами. Однако теперь он лишился козыря – возможности оттянуть перемирие, ссылаясь на необходимость обсудить любые советские предложения с Белым Домом. Более того, идти на какие-то уступки без согласия Израиля он также считал неправильным и обрекающим на провал будущие переговоры. «Мое положение здесь близко к невозможному, – говорил Киссинджер. – Если я буду следовать букве президентских инструкций, то практически потеряю тот небольшой рычаг для торговли с русскими, который у меня еще есть». И, соответственно, отписал Хейгу, чтобы тот «взял ситуацию под контроль и быстро», иными словами, попридержал Никсона – раз ты дал Генри карт-бланш, так пусть действует по своему усмотрению.

В тот же день Киссинджер получил ответ от Скаукрофта. Суть его была такова – Никсону не до того, чтобы вмешиваться в его дела. Но Киссинджер должен продемонстрировать всем, что президент лично разруливает ближневосточное противостояние. «Развитие внутреннего кризиса, – уточнял Скаукрофт, – придало дополнительный импульс усилиям доказать, что способность президента править не затронута раздраем вокруг Уотергейта».

Когда 21 октября Киссинджер и Брежнев договорились об условиях перемирия и переговоров, согласовав текст резолюции Совета Безопасности ООН, Хейг поздравил Киссинджера с «геркулесовым свершением» и тут же предупредил, что он «вернется в обстановку громадного национального кризиса» вызванного «Бойней в субботнюю ночь» и затмившего достигнутое в Москве. Поэтому, подчеркнул глава администрации, необходимо приложить максимальные усилия для переключения внимания нации на роль президента в ближневосточном урегулировании, завтра паника импичмента может захлестнуть Конгресс…». Киссинджер ответил, что «мы сможем сберечь мощь и слаженность нашей внешней политики, только если безоговорочно докажем, что Уотергейт не повлияет на то, как мы действуем».

Он вернулся с Вашингтон с убеждением, что «события последних двух недель были в целом большим успехом для Соединенных Штатов». Без разрядки, сказал он на собрании сотрудников Госдепартамента, эскалация конфликта была бы неизбежной. Более того, теперь, полагал Киссинджер, позиции США для достижения постоянного урегулирования улучшились. Но 24 октября ситуация резко осложнилась. Москва подчеркнуто озаботилась нарушениями прекращения огня и положением окруженной на Синае египетской Третьей армии. Брежнев даже предложил американцам организовать совместную интервенцию, чтобы обеспечить выполнение достигнутого ранее соглашения, а в случае отказа пригрозил решить проблему самостоятельно. Киссинджер отреагировал немедленно, категорически воспротивившись любым односторонним шагам Москвы, и договорился с Хейгом о назначении на 11 часов вечера совещания высших чиновников, ответственных за национальную безопасность. В 7 часов вечера Никсон позвонил своему госсекретарю. На уме у него было только предстоящее голосование по импичменту в Палате представителей. «Теперь, когда у вас есть прекращение огня за границей, что вы собираетесь делать для прекращения огня дома?» Киссинджер ответил, что звонит разным людям. В частности, сенатору Генри Джексону он сказал, что если тот и в самом деле дорожит Израилем, то пусть поможет нам сохранить власть. Никсон вновь напомнил Киссинджеру, что тот обязан акцентировать перед лидерами Конгресса его незаменимую роль в решении проблем Ближнего Востока. Мои враги, сказал он, желают моей смерти, я просто физически могу умереть. Позднее Киссинджер вспоминал: «Нам угрожал самый серьезный внешнеполитический кризис за все президенство Никсона, в то время как сам президент был поглощен лишь обвинениями против себя».

По предложению Хейга совещание для рассмотрения ответа на советский вызов было перенесено из Госдепартамента в Белый Дом – опять же, чтобы подчеркнуть роль последнего. Надо ли разбудить президента, спросил Киссинджер Хейга. Нет, сказал тот. Через полчаса уже Хейг задал вопрос Киссинджеру: «Вы говорили с президентом?» – «Нет, он опять начнет на всех кидаться… Не думаю, что нам следует его беспокоить». Прозаседав до двух часов ночи, семеро участников совещания приняли решение (которое, между прочим, могло исходить только от президента) привести американскую армию в состояние Defense Condition III, высшую степень боеготовности в условиях мира. Рано утром 25 октября американское послание советскому руководству было доставлено в посольство СССР. «Ваше предложение об односторонних действиях, – говорилось в послании, – является предметом нашей глубокой обеспокоенности и чревато непредсказуемыми последствиями». «Это послание и приведение армии в боевую готовность, которые тут же стали известны всему миру, – пишет Роберт Даллек, – немедленно произвели желаемый эффект. Советы и египтяне объявили, что готовы принять более многочисленный контингент наблюдателей (под флагом ООН) без американских и советских военнослужащих». Когда напряжение спало, Никсон позвонил Киссинджеру. Он поблагодарил его за «потрясающую работу» и попросил сообщить прессе, что президент только что спас Израиль. 26 октября во время пресс-конференции Никсон во всеуслышание похвалялся тем, как он заставил Брежнева отступить. Киссинджер сказал тогда Хейгу: «Этот чокнутый сукин сын опять все напортил с русскими». Он боялся, что любые попытки унизить русских чреваты новыми проблемами, и вообще был убежден, что Москва никогда не стала бы угрожать односторонней интервенцией, если бы Никсон функционировал нормально как президент. «Они видят калеку, которому грозит импичмент, так почему бы им туда не двинуться?»

Роберт Даллек подытоживает: «То, что кризис завершился без советско-американской военной конфронтации и беспрецедентным согласием Египта провести прямые переговоры с Израилем для спасения своей Третьей армии, которая еще оставалась в окружении, было важнейшим успехом внешней политики Никсона… Более того, этот успех явился аргументом в пользу того, чтобы расследование не выдвигало обвинения по Уотергейту, которые, убрав Никсона, могли бы обрушить национальную безопасность страны».

Но остановить уотергейтский скандал уже никому не было под силу. Какие бы отговорки не придумывал Никсон, отбиваясь от следователей, какие бы эффектные вояжи по мировым столицам не предпринимал, какие бы новые чудеса дипломатии, получившей название челночной, не творил Киссинджер на Ближнем Востоке, машина правосудия неуклонно двигалась вперед и добивалась – и добилась! – своего: загнанный в угол, президент подал в отставку. Как сказал Киссинджеру симпатизировавший Никсону консервативный журналист Джозеф Олсоп, «мы сейчас напоминаем дом, в котором крыша горит, подвал затоплен, а хозяйка говорит только о том, какая стерва ее служанка».

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ