ФАДЕЕВ И ТВАР...

ФАДЕЕВ И ТВАРДОВСКИЙ: Судьба друзей, ставших врагами

ПОДЕЛИТЬСЯ

Предлагаемая статья посвящена двум писателям, но это не литературоведческая работа, не статья по истории художественной литературы. Она посвящена другому – судьбам творческих личностей при коммунистическом тоталитаризме. Одной из важных особенностей тоталитарных режимов нового времени является принцип “отрицательного отбора” власть имущих, – если существовала возможность выбора между лучшим и худшим кандидатами на ту или иную верхнюю ступеньку социальной лестницы, победителем обычно оказывался худший, и объяснить это не составляет труда: ненавидя интеллектуалов, диктаторы нуждались в ограниченных и даже тупых исполнителях своей воли. Но из любого правила существуют исключения. В данном случае они подтверждают правило хотя бы тем, что судьбы людей талантливых, не лишенных Божьей искры, являвшихся добровольными или с течением времени добровольно-принудительными духовными наемниками тоталитарной системы, оказывались изломанными. Интеллектуальный плен мог только пагубно отразиться на их духовно-творческой деятельности, а жизнь их часто сопровождалась или же завершалась трагедиями, причем кончалась она обычно гораздо раньше, чем это могло бы произойти в иных условиях.
Важным свидетельством такого пагубного хода событий может служить “жизнь и судьба” (название бессмертного романа Василия Гроссмана) двух ярких советских писателей – прозаика Александра Фадеева и поэта Александра Твардовского. Оба они в свои молодые годы искренне поверили в большевистские посулы “завтрашней радости”, в светлый коммунистический идеал. Долгие годы они стремились служить этому идеалу своим творчеством, идя на компромиссы, которые оборачивались преступлениями, иногда жертвуя при этом жизнью не только своих коллег-писателей, которых истребляла сталинская мясорубка, но в случае Твардовского и собственными родителями – простыми крестьянами, отправленными после “раскулачивания” на заклание в Сибирь.
Фадеев и Твардовский стали известными и официально признанными писателями в довоенные годы. Старший по возрасту Фадеев уже в 1927 году издал роман о гражданской войне на Дальнем Востоке “Разгром”, прославлявший “стойкий большевистский характер”, воплощенный, между прочим, прежде всего в образе еврея-комиссара Левинсона, и работал над романом “Последний из Удеге”, который задумал как эпопею, но так и не завершил. Он был одним из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), но в начале 30-х годов рассорился с идеологом РАПП Леопольдом Авербахом, сочтя его взгляды слишком политизированными и ограниченными. Фадеев почувствовал недовольство РАПП со стороны партийной бюрократии, и после роспуска этого объединения в 1932 г. его позиции лишь укрепились. Когда в 1934 г. был создан Союз советских писателей, он стал одним из его руководителей. При всей казенности и верноподданности тематики его произведений, они резко отличались от плоских и тривиальных романов Серафимовича, Шагинян, Гладкова и тому подобных официальных авторов.
Сходным был путь Твардовского. Выходец, как уже упоминалось, из крестьянской семьи, он порвал со своим прошлым, обрубил связи с “раскулаченным” отцом и другими родственниками. Он отказался помочь отцу, когда тот нелегально приехал к нему из места насильственного поселения, заявив, что единственное, что он может сделать для отца, – дать ему деньги на обратную дорогу. Более того, в 1936 г. Твардовский написал поэму “Страна Муравия”, посвященную коллективизации, за которую в 1941 г. получил Сталинскую премию. Блестящая по форме, эта поэма была глубоко аморальным творением, ибо Твардовский прекрасно знал, какими бедами, ужасами, кровью и смертью обернулась насильственная коллективизация для крестьян и всей страны.
Твардовский оказался несколько в стороне от “большого террора” 1936-1938 гг. Он не был еще такой “знаковой” фигурой, чья подпись была бы важна Сталину под коллективными и индивидуальными петициями на тему “распни его”. Можно, однако, не сомневаться, что, если бы в ЦК потребовали, он послушно подписывал бы позорные требования казнить тех, кто не угодил диктатору.
Что же касается Фадеева, то он был в числе “мастеров советской культуры”, которые одобрили и расстрел Зиновьева и Каменева с компанией, и арест высших военачальников. Можно не сомневаться, что эта его послушная активность предопределила решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 25 января 1939 г. об утверждении Фадеева секретарем Союза писателей. Могут, правда, возразить, что в архивах имеются документы о его попытках взять под защиту писателя Ивана Катаева, дочь писательницы Ольги Форш и некоторых других лиц, арестованных во время “большого террора”. Это, действительно, так. Но речь шла о людях второстепенных, да и “большой террор” пошел на убыль в самом конце 30-х годов, причем “вождь народов”, расправившись на этот раз с кровавым карликом Ежовым, счел выгодным для себя признать имевшие место нарушения “социалистической законности”.
Вторая мировая война, хотя и по-разному, усилила позиции обоих писателей в авторском истеблишменте. Твардовский создал поэму “Василий Теркин”, пользовавшуюся огромной популярностью на фронте и в тылу, в различных слоях населения и у власть имущих, которые оценивали ее главы, появлявшиеся в центральной печати, в соответствии со сталинской установкой, как воплощение русского характера. Хотя некоторые места поэмы можно было прочитать иначе, в частности как критику советской бюрократии, претензии Твардовскому пока не предъявлялись. Наоборот, за “Теркина” ему дали вторую Сталинскую премию.
Фадеев в годы войны вначале писал очерки. Он выезжал в блокадный Ленинград и написал книгу об этом, которую редакция журнала “Знамя” отказалась напечатать, так как в ней слишком откровенно говорилось о трагедии ленинградцев. Все же в 1944 г. книга “Ленинград в дни блокады” появилась отдельным изданием. Но Фадеев сосредоточил свои усилия на создании романа “Молодая гвардия”, в котором он решил воспеть подвиг комсомольцев-подпольщиков в донецком городе Краснодоне. Появившийся в 1945 г., этот роман ничем не выходил за рамки большевистской догматики, но подкупал живостью языка, тонкими красками и неординарными образами героев, которые, конечно же, ничего общего не имели с их реальными прототипами – действительными членами крохотной молодежной группы, так и не приступившими к действительным акциям сопротивления оккупантам. Не случайно, в исследованиях, посвященных партизанской и подпольной деятельности на территории СССР, только упоминается об организации “Молодая гвардия” и ничего не сказано о ее реальном вкладе в борьбу с оккупантами.
Поначалу роман был встречен восторженно критиками, коллегами-писателями, читательской, прежде всего молодежной, аудиторией. В 1946 г. Фадеев получил Сталинскую премию. Но уже после этого книга вызвала недовольство Сталина, имевшего обыкновение читать новые художественные произведения и высказывать о них свое державное мнение. Главное замечание Сталина било как раз по тому, что у Фадеева являлось самой сильной стороной – стремлению изобразить внутреннюю искренность, естественность чувства самопожертвования у молодогвардейцев. Сталин счел, что в романе должным образом не показано партийное руководство юными подпольщиками. Как и следовало ожидать, Фадеев воспринял замечания в качестве партийной директивы. Он долго и мучительно переписывал страницы своей книги и выпустил ее в переработанном виде только в 1951 г. Сколько-нибудь значительного отклика новая редакция не получила.
До войны взаимоотношения Фадеева и Твардовского, который был почти на десять лет моложе, носили сугубо деловой характер. Сохранившееся в архиве первое письмо Твардовского (1939 г.) открывается официальным: “Уважаемый тов. Фадеев!” и содержит лишь жалобу на задержку выпуска книги стихов. В годы войны произошло сближение, которое затем переросло в дружбу, о чем свидетельствовала увеличивавшаяся переписка. Уже не было обращений официальных. Им не смену пришло “Дорогой Саша!” (Фадеев иногда писал “Сашенька”, а Твардовский “Сан Саныч”). Твардовский тем не менее продолжал относиться к Фадееву с подчеркнутым почтением. “Дорогой добрый и мудрый друг Саша!” – гласит начало одного письма. “Дорогой седой и мудрый Саша!” – так начиналось другое.
В первые послевоенные годы у обоих писателей началась переоценка ценностей, происходившая с разной степенью глубины, в разных формах, с различными последствиями для их творческой и жизненной судьбы и в то же время свидетельствовавшая о сходстве того глубочайшего духовного кризиса, который они переживали.
И Фадеев, и Твардовский постепенно начинали осознавать, что советские реалии весьма расходятся с теми воздушными замками, которые они соорудили в своем сознании и за призрачные конструкции которых пытались удержаться и из чувства самосохранения и, видимо, особенно потому, что сохраняли веру в возможность “гуманного социализма”. Фадеев, большевик со времени гражданской войны, вознесенный на вершину писательской бюрократии, лично причастный к сталинским кровавым “чисткам”, хранил верность коммунистической доктрине в большей степени. Время от времени он пытался утолить свою больную совесть в приступах алкоголизма, оказывался в правительственной больнице, где его пораженные печень и сердце хотя бы чуть-чуть приводили в порядок. Когда же наступал период трезвости, Фадеев скрупулезно проводил в жизнь “партийную линию”, продиктованную Сталиным. По команде кровавого диктатора он публично осуждал Ахматову и Зощенко, “зарезал” сборник поэзии Пастеренака, подписал справку о националистическом характере еврейской литературы. Но вслед за этим, неофициально и иногда тайком, он проявлял дружеские чувства к этим самым гонимым им творцам, которые сохраняли теплое к нему отношение.
Уход в небытие советского тирана поначалу не внес каких-либо существенных изменений в фадеевский настрой. Отчетливо проявилось это в его отношении к роману Василия Гроссмана “За правое дело”. В ЦК Фадеева обязали организовать сокрушительный разнос этой честной эпопеи, которая уже была публично оценена многими, в том числе самим Фадеевым, как выдающееся произведение. Но партдирективу ставить под сомнение не полагалось. “Обсуждение” 24 марта 1953 г. камня на камне не оставило от романа, и Фадеев сыграл при этом первую скрипку. “Тягостный, мучительный процесс отказа от самого себя”, – так охарактеризовала выступление Фадеева работавшая в редакции журнала “Новый мир” Анна Берзер. А сам Фадеев позже признался И.Эренбургу: “Я попросту испугался, я думал, что начинается самое страшное”. “Какой я подлец”, – произнес он К.Чуковскому во время второго съезда писателей.
Фадеев с ужасом ощущал надвигавшееся творческое бесплодие. После “Молодой гвардии” он не смог создать ни одного художественного произведения в завершенном виде. Неоконченный роман “Последний из Удеге” он пытался продолжать, отказывался от этого, вновь к нему возвращался, но так и не довел до конца. Отталкивая от себя призрак литературной импотенции, как бы в пику себе самому, он задумал новое крупное художественное произведение, которое демонстративно назвал “Черная металлургия”. Этим он как бы утверждал, что при подлинном таланте и вдохновении даже явно производственный сюжет может оказаться базой настоящего высокохудожественного романа. Ничего из этого замысла не получилось. Отдельные фрагменты не смыкались в единую ткань. Твардовский в поэме “За далью – даль” высмеял тривиальный набор производственных образов, при котором

“…все в порядке:
Показан метод новой кладки,
Отсталый зам, растущий пред
И в коммунизм идущий дед.
Парторг, буран, прорыв, аврал,
Министр Илья и общий бал”.

Поэт не адресовал эти едкие стихи прямо Фадееву, но последний смог трезво применить их к своему новому творению, и в письме Твардовскому от 25 января 1953 г. процитировал их как оценку собственного будущего романа.
Временами на Фадеева накатывались волны правдолюбия и реформаторства, которые в какой-то степени лежали в русле зарождавшейся оттепели. Во второй половине 1953 г. он обратился с несколькими обширными письмами к Маленкову и Хрущеву, в которых остро критиковал ситуацию в советской литературе и искусстве и то, что он называл “бюрократическими извращениями” в руководстве ими. Разумеется, речь не шла о порочности партийного руководства. Наоборот, Фадеев требовал большего внимания со стороны парторганов и освобождения литературы и искусства от мелочной опеки государственных “чиновников-функционеров”. Впрочем, вразрез с принятой в СССР тоталитарной практикой, да и собственным прошлым опытом, он осмелился заявить: “Судьбу художественных произведений не должны решать отдельные лица, как бы высоко они ни стояли”. Ответов ни на одно письмо Фадеев не получил. Все просьбы принять его властители режима оставляли втуне. На смену волнам поиска правды вновь приходили приступы алкоголизма.
А для Александра Твардовского наступала пора творческого и гражданского расцвета. Связана она была с работой в журнале “Новый мир”, главным редактором которого Твардовский стал в 1950 г. Назначение вроде бы верного сына партии на столь ответственный пост, казалось, не предвещало для коммунистических бонз ничего худого. Действительно, в первые годы своего редакторства Твардовский продолжал исполнять спускаемые сверху директивы. Но, во-первых, его строгий художественный вкус почти сразу же отсеял от журнала литературную шушеру, вроде Сурова, Бабаевского, Бубеннова и прочих софроновых. Во-вторых, в состав редколлегии и в штат редакции Твардовский стал подбирать людей честных, хорошо знающих литературу, причем не только отечественную, но и зарубежную, умевших услышать подлинно художественное слово. В результате в “Новом мире” стали публиковаться наиболее значительные произведения тех лет, и это уже само по себе, пока еще вне прямой связи с политикой, стало пугать партбоссов. Как могли они примириться с тем, что выход каждого номера журнала становился общественным событием, которого с нетерпением ожидала читающая публика!
В первые послевоенные годы представителей художественной интеллигенции Сталин расстреливал или отправлял в концлагерь не очень часто. К Твардовскому он относился относительно терпеливо, ибо ему нравился “Теркин”. “Сталин с умилением смотрел на картину с Василием Теркиным”, – воспоминал Хрущев. Поэтому борьба против “Нового мира” проходила в последние годы жизни тирана в форме “идейно-политической критики”. Хотя ясно, что, если бы Сталин прожил еще какое-то время и успел бы организовать новую массовую резню наподобие 1937 года, которую он намечал, Твардовский не сносил бы головы.
Буря вокруг “Нового мира” разразилась, когда Сталин уже отправился в ад. На страницах журнала Твардовского стали появляться смелые материалы, подвергались суровой критике “лакировочные тенденции” советской литературы, особенно беспощадно бичевался бездарный роман С.Бабаевского “Кавалер Золотой Звезды”. Статья же В.Померанцева “Об искренности в литературе”, опубликованная в заключительном, двенадцатом номере журнала за 1953 год, вообще покушалась на “святая святых” – по существу дела требовала свободы художественного процесса, то есть отказа от партийного руководства.
К тому же Твардовский в это время успешно работал над новой поэмой (она получила вскоре название “Теркин на том свете”), в которой подвергались острой критике “всяческая мертвечина”, “уродливости бюрократизма, формализма, казенщины и рутины”, как записал Твардовский в своей рабочей тетради. Причем бичующая насмешка обрушивалась не на какие-то отдельные извращения (такого рода критику власти подчас могли бы и поддержать), а на весь уклад существовавшего общества (здесь уже попахивало антисоветизмом).
В 1954 г. наступление властей на “Новый мир” вступило в решающую стадию. В “Правде” статью “Под знаменем социалистического реализма” опубликовал поэт А.Сурков, который выступил, по существу дела, доносчиком, заявив об “особой линии” “Нового мира”, несовместимой с линией партии. С подачи литературных оруженосцев в дело вступила тяжелая артиллерия. В начале июня всю редколлегию “Нового мира” вызвал к себе секретарь ЦК КПСС П.Н.Поспелов. Лишь недавно занявший пост главного стража от идеологии, этот недалекий и мало образованный чиновник пытался “урезонить” поэта. Он не мог ему прямо угрожать, ибо не ясно было еще, какую позицию займет высшее начальство в лице сохранявшегося еще дуумвирата Маленков-Хрущев (постепенно все более решающие позиции занимал Хрущев, ставший в сентябре 1953 г. первым секретарем ЦК КПСС). Но в том, что в той или иной форме “чистота идеологии” будет соблюдена, Поспелов не сомневался. На встрече речь шла и о линии журнала, и о новой поэме Твардовского. Встреча вылилась в “проработку”, а “Теркина на том свете” Поспелов назвал “пасквилем на советскую действительность”. 5 июня Поспелов подписал информацию для секретариата ЦК. В ней говорилось: “Политически ошибочная линия “Нового мира” объясняется, прежде всего, идейно-порочными взглядами самого Твардовского”. Его новая поэма характеризовалась как “клевета на советское общество”. Предлагалось снять Твардовского с поста главного редактора журнала. А самые ретивые чиновники ЦК требовали даже принятия специального документа по образцу пресловутого постановления ЦК ВКП(б) 1946 г. о журналах “Звезда” и “Ленинград”.
7 июля 1954 г. под председательством Хрущева состоялось обсуждение вопроса о “Новом мире” и поэме Твардовского на заседании Секретариата ЦК КПСС. Протокол этого заседания пока в архиве не обнаружен, и можно лишь предполагать, какие там произносились перлы. Впрочем, перлы одного лица – Хрущева – недавно стали достоянием гласности: в 2002 году в приложениях к четвертому тому его мемуаров опубликовано хрущевское выступление на этом заседании. Первый секретарь объявил Твардовского “политически незрелым”, “мапопартийным” человеком. По поводу “Теркина на том свете” он изрек: “Как он мог это написать? Зачем он загубил хорошего солдата, послал Теркина на тот свет?” Впрочем, новый лидер проявил некоторую осторожность. “Не стоит списывать Твардовского… Надо попытаться спасти его”, – заявил он. Твардовский на заседание не явился, сказавшись больным, и это было в тех условиях еще одним проявлением его гражданского мужества. Решение было для того времени относительно мягким – Твардовского “лишь” сняли с поста главного редактора и осудили его поэму (это решение было утверждено Президиумом ЦК КПСС 23 июля). 29 июля Твардовский побывал у Хрущева, который, как бы смягчая удар, уговаривал поэта признать ошибки и спокойно работать. Это был один из тех первых случаев, когда в действиях Хрущева удивительно проявилось сочетание прожектерства с охранительством, реформаторства и замшелого консерватизма. Твардовскому ничего не оставалось, как заявить, что он решение ЦК “принимает целиком и полностью как документ, непререкаемый для члена партии”. Обратим внимание, что ни слова о согласии с содержанием решения в заявлении Твардовского не было.
Для поэта настало тяжелое время. “Тягостное распутье, нерешительность, слабость”, – записал он в рабочую тетрадь 5 октября 1954 г.
Но эта слабость была всего лишь временной. Вскоре наступила пора десталинизации, открытая в 1956 г. XX съездом компартии, частичной реабилитации жертв террора, некоторого, оказавшегося временным, ослабления идеологических оков. В 1958 г. Твардовский триумфально возвратился в “Новый мир” в качестве его главного редактора. В течение двенадцати лет он будет достойно нести груз руководителя самого прогрессивного в СССР периодического печатного органа. Он был вновь снят с этого поста в пору брежневщины, когда, как острили в те годы, “поздний реабилитанс” сменился “неорепрессансом”. Поэт ушел из жизни лишь через год после этого, в возрасте всего 61 года, часто, увы, пытаясь утопить свою тоску в рюмке спиртного.
Но эти 12 лет в “Новом мире” – тема насыщенная, важная и исключительно сложная. Она заслуживает самостоятельного подробного рассмотрения.
Мы же возвратимся к Александру-старшему, к Фадееву. Какую позицию занял он, когда начались преследования Твардовского, как эти преследования повлияли на его судьбу?
Tворческий и личностный кризис Фадеева, его глубочайшая внутренняя противоречивость были главными причинами того, что уважительная дружба обоих писателей не только прервалась, но сменилась взаимным отчуждением, фактическим разрывом, враждой. Принципиальная разница между ними обоими в критике советских реалий состояла в том, что Твардовский пошел по пути открытой, гласной дискуссии, тогда как Фадеев предпочел “доверительную”, “партийную” критику и пуще всего боялся упреков в непартийном поведении, в том, что его могут отождествить с некими фрондерами.
В результате по существу дела Фадеев предал Твардовского, оказавшись в стане его хулителей. Вначале дело сводилось вроде бы к критике частностей. 25 января 1953 г. (то есть еще при жизни Сталина) Фадеев, прочитав присланные ему главы новой поэмы Твардовского (речь шла о будущей “За далью – даль”) и в целом похвалив их, все же нашел “политически вредные” и “двусмысленные” строки, в частности имея в виду слова, что не следует чересчур “обольщаться свободой” и что редактор может “в самый раз окоротить” автора. Твардовский возражал, но дружеский тон переписки еще сохранялся.
Когда же поэтом занялся ЦК, Фадеев открыто взял сторону властей. 19 мая 1954 г. Твардовский записал в рабочую тетрадь: “Вчера – звонок Фадеева: были с Симоновым у Петра Николаевича [Поспелова]. “Убедительно критикует Померанцева, приводит цитаты, которые…” (слова Фадеева – Г.Ч.) и т. д. Словом, он поддакнул (“Хотя я не читал, но скажу”)”. Фадеев предложил Твардовскому встретиться, но предложение было отклонено. Все же, подумав, Твардовский решился на встречу с Фадеевым, чтобы попытаться объяснить ему свою гражданско-поэтическую позицию. В конце мая эта встреча состоялась, но она лишь усугубила начавшееся отчуждение, которое, казалось, Фадеев воспринимал попросту эгоистически. Он писал вскоре художнице С.К.Вишневецкой: “Однажды прорвался ко мне Твардовский по горьким своим делам в “Новом мире”. Но как бы я ни любил его как поэта, я просто заболел после его посещения и не мог работать два дня”.
Фадеев присутствовал на том самом заседании Секретариата ЦК КПСС, на котором прорабатывали не явившегося Твардовского, и, разумеется, ни словом не высказался в его поддержку. Более того, после заседания он написал письмо не самому Твардовскому, а его жене, в котором, проинформировав, что “и поэма, и статьи в “Новом мире” были единодушно осуждены решительно всеми” (“и мною”, честно добавил автор письма), рекомендовал поэту “продумать свои ошибки, признать их по совести и сообщить об этом письменно и путем устного разговора с первым секретарем (то есть Хрущевым – Г.Ч.). И второй путь – путь борьбы с партией, скверный и бесчестный путь”.
Это письмо и означало разрыв личных отношений. Твардовский ни сам, ни через жену, судя по сохранившимся документам, на него не ответил.
Правда, неизвестно по какой причине 8 марта 1956 г. Фадеев из правительственной больницы написал Твардовскому еще одно, “ужасное письмо”, как позже назвал его сам поэт. По форме оно носило официальный характер, а по существу было своего рода извещением о полном прекращении каких-либо отношений, причем виновником этого в самых оскорбительных выражениях объявлялся Твардовский.
Для Фадеева наступили месяцы, когда духовный кризис перерос в жизненную трагедию, полное крушение с трудом удерживаемых ранее сомнительных ценностей. XX съезд КПСС (февраль 1956 г.) и разоблачение сталинского культа на нем, возвращение из ГУЛАГа жертв коммунистического произвола, в том числе тех, к несчастной судьбе которых Фадеев приложил свою руку, осознание преступности сталинского режима (тот факт, что “сталинизм” был прямым порождением “ленинизма”, писатель так и не постиг) – все это привело к буквально истерическим духовным метаниям, результатом которых было самоубийство Фадеева 13 мая 1956 г.
Писатель покончил счеты с жизнью в Переделкино, на своей даче, будучи трезвым и полностью отдавая себе отчет в своих действиях. Об этом свидетельствует рапорт в ЦК КПСС, написанный на следующий день, то есть уже после того, как были проведены следственные действия, председателем КГБ Серовым. Ни слова не было в нем об опьянении. В письме говорилось, что накануне самоубийства Фадеев имел в Москве продолжительную беседу с писателями Маршаком и Погодиным, вечером приехал на дачу, не мог уснуть. По свидетельству его секретаря и домашней работницы, он был взволнован. Около трех часов дня в его кабинет зашел сын Миша и обнаружил Фадеева мертвым. “Фадеев лежал в постели раздетым, с огнестрельной раной в области сердца. Здесь же, на постели, находился револьвер системы “Наган” с одной стреляной гильзой. На тумбочке, возле кровати, находилось письмо с адресом “В ЦК КПСС”, которое при этом прилагаю”.
34 года пролежало это письмо в архиве, и только в 1990 г. было опубликовано исследователем Н.Михайловым. Письмо начиналось так: “Не вижу возможности дальше жить, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих…” Фадеев далее разоблачал бюрократов, размахивающих дубинкой, людей мелких и злопамятных, нуворишей, от которых можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Фадеев просил похоронить его рядом с матерью. “…Я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни”. Как и рапорт Серова, письмо Фадеева, исполненное боли, горечи и разочарования и в то же время вполне логичное и аналитическое, было свидетельством, что он перед кончиной был совершенно трезв. О том же свидетельствовала и старый друг Фадеева кинорежиссер Эсфирь Шуб, к которой он приходил домой накануне самоубийства (это посещение кагебисты не засекли): “Он безусловно не пил в этот день… Нельзя было оставлять его одного… А его все оставили”, – написала она позже.
Я подчеркиваю все это, потому что партбоссы ответили на смерть Фадеева очередной подлостью, соучастниками которой были профессора, доктора медицины. 14 мая вопрос о самоубийстве писателя обсуждался Президиумом ЦК КПСС. Двум идеологам Суслову и Шепилову было поручено отредактировать и опубликовать в печати извещение, некролог и состав комиссии по похоронам. В опубликованных 15 мая некрологе и медицинском заключении за подписью светил врачебной профессии (чего стоили в СССР многие из них, мы хорошо знаем в связи с раскрытиями касательно акций репрессивной психиатрии) лживо утверждалось, что Фадеев покончил самоубийством в результате очередного приступа “тяжелого прогрессирующего недуга – алкоголизма”.
Поначалу Твардовский воспринял уход Фадеева как смерть далекого ему человека. Боль обиды, чувства, связанные с недавно полученным оскорбительным письмом, были вполне естественны. 15 мая Твардовский записал в рабочую тетрадь: “Смерть Фадеева. Узнал вчера утром. Самое страшное, что она не удивила. Это было очень похоже. Сегодня газеты хамски уточняют причины самоубийства”.
Но проходили дни, и поэт стал ощущать боль подлинной утраты. “Я бы всем поступился, чтобы спасти его”, – записал он 20 мая. А в следующие годы в рабочих тетрадях имя Фадеева появлялось вновь и вновь, каждый раз в горьком, подчас окрашенном политикой контексте. 13 мая 1957 г., как раз в первую годовщину гибели Фадеева, состоялась пресловутая встреча писателей с Хрущевым и его окружением. Твардовский записал: “Речь Хрущева – рассеяние последних иллюзий. Все то же, только хуже, мельче. Рады одни лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку. Вечером, после совещания, поехали на могилу Фадеева. С поминок на поминки, как сказал очень удрученный Овечкин”. (В.В.Овечкин был известным писателем и очеркистом, к которому дружески относились и Твардовский, и Фадеев).
Твардовский завершал работу над поэмой “За далью – даль”, и новая глава, написанная, видимо, как раз вскоре после первой годовщины гибели Фадеева, стала по сути дела некрологом памяти человека, которого поэт теперь вновь считал своим другом. Он писал в этой главе о движении навстречу восходящему солнцу, к Дальнему Востоку, откуда родом был Фадеев. “Как мне тебя недоставало, мой друг, ушедший навсегда”, – говорилось в поэме. И далее:

“Заря, заря прошла, сгорая,
При свете утренней поры,
И следом солнце красным краем
Большое – вышло из горы.
Блестела, солнцем залитая,
Дождем омытая трава…
Ах, как горька и не права
Твоя седая, молодая,
Крутой посадки голова!..
Уже смекал я, беспокоясь,
Какой за этот жаркий срок
Ушел по счету дальний поезд
На Дальний, собственно, Восток,
В твой край отцовский, изначальный,
Тобой прославленный…
Прости,
Но только памятью печальной
Одной не мог я жить в пути.
Моя заветная дорога,
Хоть и была со мной печаль,
Звала меня иной тревогой
И далью, что сменяет даль”.

Сохранив в своей памяти вновь обретенного после смерти друга, Твардовский рвался в иную, новую, полную тревог даль – даль Второго Пришествия в “Новый мир” и героического, двенадцатилетнего служения подлинной, высокохудожественной литературе, служения, которое было несовместимо с самовластным господством.

84 КОМЕНТАРИИ

  1. Добрый день!
    Уважаемая Администрация, нас интересует покупка рекламы на вашем сайт, а именно маленький банер в низу 88*31. Рассмотрим любые предложения.
    Наш [url=http://butikchaya.ru/]бутик чая[/url] будет вас ждать! Наше направление [url=http://butikchaya.ru/]китайский чай пу эр[/url]

  2. Внимание всем![url=http://narco-alco.ru/]Центр реабилитации[/url] на Студенческой разыскивает Всех своих выпускников и приглашает их и всех желающих на Юбилей 27-го июля 2009 года,который состоится в Центре, начало в 13:45!
    Лечение наркомании и лечение игромании точно возможно! Мы расскажем вам об этом все, и кто вылечился это подтвердят!
    Подробная информация [url=http://narco-alco.ru/] здесь [/url]…

  3. Добрый день!
    Уважаемая Администрация, нас интересует реклама на Вашем сайте, а именно обмен кнопками 88*31. Мы можем расположить вашу у себя, в текстовом фрагменте внизу флеш-анимации, вот [url=http://solo-demarco.ru/]здесь[/url]!
    Наш [url=http://solo-demarco.ru/]караоке[/url] будет рад взаимодействию с вами!

  4. Если у вас часто возникают философские вопросы, на которые вы не можете найти ответы, загляните сюда! wp.Getbonus.Info – это блог о желаниях, философии, чувствах людей. Здесь вы узнаете о себе, людях много нового и интересного!

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ