ФЕНОМЕН ЛИТВИ...

ФЕНОМЕН ЛИТВИНОВА

ПОДЕЛИТЬСЯ

Продолжение. Начало в №02/206

Разумеется, не при посторонних, а наедине он весьма высоко оценивал проявленную тогда находчивость его собутыльника. Более того, дочь Литвинова, с которой в середине 90-х годов встретился в Лондоне историк Миклош Кун, вспомнив рассказ отца об этом случае, выразила мнение, что именно он спас жизнь ее отца во время массовых экзекуций второй половины 30-х годов. Видимо, и в этом есть некая доля правды, хотя, разумеется, отнюдь не это “преданье старины глубокой” было единственной причиной того, что Литвинов сколько-нибудь существенно не пострадал во время “большого террора”.

В британской столице

На Альбионе наш герой прожил десять лет, занимаясь финансовыми делами большевиков. Чтобы прокормиться, он устроился в известную издательскую фирму “Уильямс анд Норгейт” мелким служащим. Годы, проведенные в Лондоне, позволили в совершенстве овладеть английским языком, познакомиться с британскими нравами и культурой. В немалой мере этому способствовала женитьба Максима на Айви (Фэйви) Лоу – дочери английского журналиста, которая позже приехала с Максимом в Россию и фигурировала в советском истеблишменте под именем Айви Вальтеровны, но так и не приняла советского гражданства, оставшись подданной британской короны, хотя в СССР вела активный образ жизни, преподавая английский язык в Военной академии им. М.В.Фрунзе и выпустив немало пособий по лингвистике.
Один из парадоксов Литвинова состоял в том, что, став почти англичанином, причем, по существу дела, представителем среднего класса, он остался большевиком-экстремистом, продолжал примыкать к ленинской группировке. Тот факт, что позже он не просто мирился, а поддерживал британское подданство своей супруги, в еще большей степени подчеркивает парадоксальность этой личности.
Литвинов стал одним из видных большевиков. В 1914-1915 гг. он даже был представителем российских социал-демократов в Международном социалистическом бюро, являвшемся постоянно действующим органом II Интернационала.
Когда в феврале 1917 г. в России произошла революция и была провозглашена республика, Литвинов занялся отправкой на родину политэмигрантов, прежде всего большевиков. Когда же в конце октября власть путем переворота захватили большевики, о нем на некоторое время в суматохе, вроде бы, забыли. Любопытно при этом, что и сам “папаша”, как его часто именовали эмигранты, имея в виду, видимо, полноту, респектабельность и благообразность его внешнего вида, на родину, в “пучину революции”, не спешил, присматриваясь к тому, что там происходило, из благополучного британского далека.

Начало дипломатической карьеры

Через пару месяцев нарком иностранных дел Л.Д.Троцкий вспомнил, однако, о Литвинове, и в начале января 1918 г. тот был назначен полномочным представителем (полпредом) Советской России в Великобритании.
Правда, дипломатическая миссия была фиктивной. В Лондоне Литвинова не признавали. Здесь продолжало функционировать старое русское посольство во главе с В.Д.Набоковым, отцом выдающегося писателя Владимира Набокова.
Вначале власти, правда, терпели, что на дверях дома № 82 на площади имени королевы Виктории красуется табличка “Русское народное посольство”. Но после того как в Москве был в начале сентября 1918 г. арестован британский дипломат Брюс Локкарт, англичане ответили аналогичной акцией: 6 сентября в канцелярии Литвинова устроили обыск, а сам он был арестован. Вслед за этим Литвинова обменяли на Локкарта. Так что его возвращение в Россию было не совсем добровольным.
В последующие годы Литвинова, включенного в коллегию наркомата иностранных дел, посылали с различными миссиями в зарубежные страны, причем занимался он не столько дипломатической деятельностью, сколько установлением связей с коммунистическими партиями. Эти партии находились в стадии формирования, и советский эмиссар передавал им указания Москвы.
Так Литвинов сразу же включился в тот лицемерный и двойственный замкнутый круг советской внешней политики, когда, с одной стороны, проводился курс на поддержание нормальных отношений с правительствами капиталистических стран, а с другой – прилагались все возможные усилия для их свержения. Но если первая сторона деятельности была открытой и демонстративно подчеркивалась, то вторая, подрывная, естественно, была недоступна общественному наблюдению. Тем не менее, на Западе с оправданным подозрением относились ко всем советским внешнеполитическим акциям.
Литвинов явно лицемерил, когда он в интервью газете “New York Tribune” в августе 1921 г. сожалел: “Беда в том, что, с одной стороны, имеется слишком большая подозрительность, а с другой – отсутствие доверия”. На самом деле, оправданная подозрительность и вытекавшее из нее отсутствие доверия были у западных держав, а советский партнер, как правило, проявлял наглость и лживость.
Когда в начале 1920 г. Литвинов был включен в состав советской торговой миссии, направлявшейся в Великобританию, он был признан “персоной нон грата” (нежелательным лицом) и в Лондон поехать не смог.

Заместитель наркома

В 1921 г. Литвинов стал заместителем наркома иностранных дел, причем, по всей видимости, получил этот пост для того, чтобы ограничивать сферу деятельности наркома Георгия Васильевича Чичерина, бывшего меньшевика, потомка дворянского рода. В наркомате иностранных дел происходили ссоры и дрязги между главой ведомства и его заместителем. Чичерин считал Литвинова хамом и невеждой, заявлял, что его нельзя подпускать к дипломатическим делам. Чичерин жаловался, что Литвинов устраивает чистки наркомата. “Чистки, – писал он, – означают удаление хороших работников и замену их никуда не годными”.
Однако эмоции эмоциями, а сотрудничать со своим заместителем Чичерин был обязан. Он отлично понимал, что в высшем партийном руководстве, особенно по мере возвышения Сталина, Литвинову оказывается всяческая поддержка. Напомним, что в апреле 1922 г. Сталин стал генеральным секретарем ЦК и в следующие месяцы сосредоточил в своих руках, по словам Ленина, “необъятную власть” путем манипулирования партийным аппаратом в центре и на местах. Если советскую делегацию на Генуэзской европейской экономической конференции в апреле-мае 1922 г. возглавлял Чичерин (Литвинов был его заместителем), то на последовавшую вслед за ней Гаагскую конференцию в качестве главы делегации поехал Литвинов. Здесь он занял жесткую позицию, и конференция была сорвана, так и не решив вопросов об условиях возвращения долгов России западным державам и о восстановлении экономических связей.
При этом Литвинов непрерывно интриговал против наркома. Известный американский журналист Луис Фишер, тонкий знаток советских реалий 20-30-х гг., писал: “Литвинову никогда не нравились крупные люди рядом с ним”.
С середины 20-х годов Литвинов фактически возглавил наркомат иностранных дел, так как Чичерин, тяжело болевший, все более отходил от дел, да это и соответствовало позиции высшего советского руководства.
Особое внимание Литвинов обращал на европейские дела, прежде всего на советско- британские отношения, в которых он считал себя непревзойденным экспертом.
В 1923-1925 гг. советским полпредом в Великобритании был Христиан Георгиевич Раковский, в прошлом болгарский и румынский умеренный социал-демократ, который в 1917 г. приехал в Россию, а после большевистского переворота присоединился к новым властям. В 1919-1923 гг. Раковский возглавлял правительство Украины и в этом качестве вступил в опасный спор со Сталиным, требуя большей автономии для своей республики и учета ее национальных особенностей. Снятие с государственного поста и “ссылка” на дипломатический пост за границу были лишь первым наказанием этого ослушника, за которым последуют все новые и новые вплоть до расстрела в 1941 г.
Пока же Раковский, пребывая в Лондоне, вынужден был терпеть постоянное вмешательство Литвинова в ход ведомых им переговоров, мирясь с тем, как замнаркома путал его карты, опираясь, прежде всего, на “партийную волю”.
В конце 80-х – начале 90-х гг. автор этих строк работал над биографией Х.Г.Раковского. После долгих мытарств я получил возможность познакомиться в архиве с политическими письмами, отчетами Раковского и другими материалами советского полпредства в Лондоне. Находясь тогда еще под известным влиянием мнения об “особой”, “позитивной” роли Литвинова в советской внешней политике, я был поражен, насколько резко негативно отзывался о нем герой моей будущей книги, о котором я писал с искренней симпатией.
В некоторых случаях Раковский находился на грани отчаяния, и только опытность, чувство ответственности и мужество заставляли его взять себя в руки. В результате полпред брал на себя смелость вступать в полемику с Литвиновым, который, как он не без основания полагал, был рупором Сталина.
Когда же Раковский приезжал в Москву, дискуссии с заместителем наркома превращались в острые столкновения.
В первой половине 1924 г. велись англо-советские переговоры о подписании договора о взаимоотношениях между обеими странами и торгового соглашения. Судя по архивным документам, Литвинов (и, соответственно, Сталин) скептически относился к возможности достижения положительного результата и предпочитал занимать твердую позицию, не идя на сколько-нибудь существенные уступки. Занимая, то скрыто, то почти открыто враждебную позицию в отношении переговоров, он не оказывал полпреду ни организационно-технической, ни политической поддержки.
В ответ на одно из возмущенных писем Раковского по поводу того, что Литвинов проводит слишком жесткую линию, не дает возможности идти на разумные уступки англичанам и этим ставит под сомнение возможность достичь соглашения, Литвинов написал следующий, весьма показательный и для его позиции, и для его характера, текст: “Меня нисколько не смущает Ваше голословное утверждение, будто НКИД и, в частности, я не облегчаем Вашу работу. Эту песню Вы затянули еще здесь в Москве, характеризуя как отказ Вам в помощи несогласие НКИД с теми или иными из Ваших предложений. Если речь идет о том, чтобы мы всегда и во всем с Вами соглашались и выполняли все Ваши предложения, то в этом случае Вы на нашу помощь действительно не должны рассчитывать. Я оставляю за собой право по- прежнему спорить с Вами, не соглашаясь с теми предложениями, которые противоречат нашим предложениям о правильности тактики делегации”.
Литвинов был членом советской делегации на переговорах в Лондоне, но приезжал туда лишь изредка и только для того, чтобы в качестве начальника ужесточить позицию в контактах с британскими официальными лицами. В июне 1924 г. Раковский жаловался наркому Чичерину: “Я вчера получил письмо т. Литвинова, но его содержание и тон таковы, что, если оно отвечает его настроению, я боюсь, что от его приезда не будет ничего хорошего ни для нашей делегации внутри в ее работах, которые протекали до сих пор дружно и согласованно, ни для наших переговоров с англичанами”.
Вновь и вновь полпред, в чьем сознании не выветривались (и не выветрятся) отголоски “реформистских” настроений, которых он придерживался в прошлом, ставил под сомнение, критиковал, порой высмеивал твердокаменную, большевистско-ленинскую, ставшую сталинской, позицию Литвинова. Еще в январе 1924 г. Раковский с явно ощутимым оттенком сарказма писал заместителю наркома: “Сегодня я получил Ваше письмо от 19 января, проникнутое чрезмерным пессимизмом. Одна из добродетелей коммунизма – относиться с недоверием не только к буржуазии, но и к соглашателям, и в особенности даже к последним. Немного, может быть, я преувеличиваю впечатление от Вашего письма, но, читая его, как будто бы можно сделать вывод – вообще нечего делать в Лондоне. Вы предлагаете мне быть только категорическим”.
Раковский буквально высек Литвинова и вместе с ним тех, кто, поощряя его позицию с кремлевской вершины, догматически пренебрежительно относился к возможности нормализации советско-британских отношений, следующими горькими словами: “Я считаю, что метафизический уклон мысли в дипломатии еще меньше даже пригоден, чем во всех других областях нашей деятельности… Я лично не могу относиться с пренебрежением к факту, что все те, с которыми я здесь встречаюсь, из всех лагерей, являются сторонниками безоговорочного признания” (имелось в виду юридическое признание СССР Великобританией).
Можно привести массу других документов, свидетельствующих о том, что во время советско-британских переговоров 1924 г. Литвинов, вслед за Сталиным, занял жестко непримиримую позицию, отнюдь не способствовавшую успешному их результату.
Но тогда, в 1924 г., Сталин, уже вышедший на первую роль в партии и фактически в государстве, еще не обладал монополией власти. Он вынужден был слегка делиться властью со своими собратьями по Политбюро, и возможны были споры и дискуссии между коммунистическими боссами. В этих дискуссиях, как мы видели на примере советско-британских переговоров, Литвинов полностью был на стороне генсека. Это, очевидно, было еще одной каплей (первыми, напомню, являлись спасение Сталина от лондонской полиции и участие в грабительских ““эксах” 1907 г.), которая создала Литвинову некое подобие индульгенции во время будущего “большого террора”. Как мы увидим и в ходе дальнейшего рассказа, именно личная преданность Сталину позволила Литвинову сохраниться в годы “чисток”.

Миролюбивая демагогия

Между тем, во второй половине 20-х годов, в условиях некоторого спада международной напряженности, на Западе стали вноситься предложения о разоружении или, по крайней мере, о сокращении вооружений. В 1927 г. по линии Лиги Наций началась подготовка всемирной конференции по разоружению. Советский Союз, хотя он и не был членом Лиги, и власти которого поносили эту организацию последними словами, был приглашен участвовать в подготовительной комиссии.
Это было время, когда еще в разгаре был нэп, когда Сталин, взявший курс на “построение социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения”, отложил на лучшие времена организацию революций за пределами СССР. Для осуществления его планов насильственной переделки общества и упрочения личной власти внутри страны Сталину необходим был сравнительно длительный мир с соседями и великими державами.
Правда, в Москве пропаганда все время кричала, что “империалистические государства” только тем и занимаются, что готовят войну против СССР, и Литвинов, как фактический глава Наркоминдела, подливал масло в огонь этих пропагандистских эскапад. На деле никакой опасности военного нападения на СССР тогда не было, и в Кремле это отлично понимали. Чичерин высмеивал слухи о войне. Он писал Ворошилову в январе 1928 г., оценивая нелепость раздуваемой “военной тревоги”: “Мои отношения с Литвиновым дошли до белого каления, между тем Политбюро им дорожит, и мне остается только просить о назначении меня на маленькую работу в провинции, лишь бы уйти от Литвинова”.
Тогда Чичерина от руководства Наркоминделом формально не освободили, но и руководить им он не мог и в силу болезни, и потому, что Сталин сделал ставку на Литвинова. Последний не хуже Чичерина понимал фиктивность “военной тревоги”, но в то же время видел ее важность для того, чтобы держать народ в узде и готовить его к новым лишениям.
Именно Литвинов возглавил советскую делегацию, участвовавшую в работе подготовительной комиссии конференции по разоружению. Здесь он попытался представить сталинскую внешнюю политику как сугубо миролюбивую. В комиссии, а затем на самой конференции им был выдвинут до предела демагогический, нереальный план всеобщего и полного разоружения. Естественно, западные державы восприняли советское предложение как какой-то странный казус и отказались рассматривать его всерьез.
В то же время в глазах не весьма информированной и доверчивой публики это предложение приобрело большую популярность. Обманную сталинскую пропагандистскую акцию стали отождествлять не с внушавшим мало доверия кремлевским хозяином, а с респектабельным дипломатом Литвиновым, охотно общавшимся с прессой, да еще на прекрасном английском языке.
Надо, правда, отметить, что и для западных держав разговоры о разоружении были лишь ширмой военного соперничества и попыток обскакать друг друга в создании более совершенных и мощных видов оружия. Британский политический деятель Уинстон Черчилль высмеял конференцию по разоружению в одной из своих кратких радиоречей, которую он озаглавил “Басня о разоружении”. Черчилль говорил: “Однажды все звери в зоологическом саду решили разоружиться и созвали с этой целью конференцию. Выступивший первым лев заявил, что должны быть уничтожены все виды оружия, кроме зубов и когтей, являющихся почетным видом самозащиты с незапамятных времен. Затем выступил медведь, который потребовал, чтобы ни зубы, ни когти более не применялись в драке ни одним зверем. Достаточно, если им будет разрешено хорошенько сжать друг друга в объятиях. Это так по-братски, это будет великим шагом на пути к миру. Но других зверей почему-то испугало предложение медведя, а индюшка впала даже в панику. Дискуссия стала очень накаленной. К счастью, служители смогли утихомирить зверей и развели их по клеткам”.
Как во время дискуссий по поводу разоружения (совсем в духе черчиллевской притчи), так и по всем другим вопросам Литвинов точно и скрупулезно выполнял указания начальства. Он периодически отчитывался перед Политбюро и на пленумах ЦК ВКП(б), получая совершенно конкретные указания по поводу дальнейших внешнеполитических акций. Такое послушное поведение постепенно приводило к тому, что обычно весьма подозрительный Сталин стал доверять Литвинову, понимая, что инициативы последнего не пойдут дальше того, что санкционировано им самим. Отсюда и сталинская телеграмма Литвинову в Швейцарию, посланная в мае 1931 г.: “Ваши выступления в Женеве Политбюро считает правильными по существу и безупречными по форме и тону. Не возражаем против участия во всех названных вами женевских комиссиях и подкомиссиях в форме, в которой вы найдете целесообразным”.
Эта телеграмма, разумеется, не давала Литвинову никакой свободы действия. Посол в Швеции А.М.Коллонтай записала в дневник в 1933 г. после встречи со Сталиным: “В нашей работе не надо быть инициативным. Надо «проводить задания» ”. В точно такой же мере эта формула относилась к наркому.

Сталинский нарком

В 1930 г. формальное положение Литвинова было, наконец, приведено в соответствие с тем реальным местом, которое он занимал. Чичерин был снят с поста наркома иностранных дел, а Литвинов занял эту должность.
С этого времени, но особенно с 1933 г., когда в Германии пришли к власти национал- социалисты и опасность новой мировой войны начала действительно приобретать реальные очертания, во всю силу стала раздуваться версия о “литвиновской” внешней политике, которая на самом деле была политикой Сталина. Да Литвинов, собственно говоря, отнюдь не скрывал этого факта. В 1933 г. при встрече с одним иностранным дипломатом он сказал: “Наша Коммунистическая партия не имеет внешнеполитических отделов, и наш комиссариат осуществляет внешнюю политику как государства, так и господствующей партии”.
Именно в том, 1933 году и произошел существенный пересмотр сталинских внешнеполитических ориентиров. В декабре 1933 г. Сталин решил, что пора вступать в Лигу Наций, что вскоре и было осуществлено. На сессии Лиги в 1935 г. Литвинов даже были избран одним из заместителей председателя этой влиятельной в то время международной организации.
Со следующего года начались поиски военно-политического союза с Францией и Чехословакией, который был реализован в форме двухсторонних договоров 1935 года.
Ставший в 1933 г. президентом США Франклин Рузвельт выступил с предложением нормализовать межгосударственные отношения с СССР. Сталин счел, что овчинка стоит выделки. По поводу соответствующего письма Рузвельта М.И.Калинину, председателю Центрального Исполнительного Комитета СССР, то есть формальному главе государства, Сталин дал директиву председателю Совнаркома Молотову ответить Рузвельту согласием и намерением послать “своего человека для разговора с Рузвельтом”. “Лучше будет послать Литвинова”, – добавил Сталин. Политбюро сразу же утвердило Литвинова главой делегации на переговорах с американским президентом.
Правда, сам Литвинов счел, что ему нецелесообразно участвовать в этих переговорах. Он отправил в Гагры, где пребывал “вождь”, телеграмму, в которой, в частности, говорилось: “Переговоры будут вестись в обстановке бешеной кампании мобилизованных сил враждебных нам организаций, к давлению которых Рузвельт весьма чувствителен. Мое личное участие в переговорах может быть истолковано как наша чрезвычайная заинтересованность и готовность на большие уступки. Возможно, что переговоры придется прервать, и тогда я поехал бы в случае возобновления”. Но решение Сталина не изменилось. “Настаиваем на посылке Литвинова”, – написал он Молотову и Кагановичу 17 октября.
Литвинов собственноручно написал текст директивы Политбюро, которой он должен был руководствоваться на переговорах в Америке, и этот текст, согласованный со Сталиным (“Записка не вызовет возражений”, – ответил он), был проведен на очередном заседании.
В ноябре 1933 г. Литвинов побывал в Вашингтоне, ежедневно информируя Москву о ходе всех проводившихся им бесед, о вносимых предложениях, о формулировках и т.д. Переговоры были успешными, дипломатические отношения установлены.
А Литвинова по возвращении ожидал сюрприз – щедрый “хозяин” подарил ему одну из собственных дач. Восемь охранников были приставлены к Литвинову, чтобы уберечь его драгоценную жизнь от весьма возможных, по мнению диктатора, террористических атак “империалистических агентов” и “троцкистско-зиновьевских прислужников фашизма”. Естественно, не менее важной задачей охраны было круглосуточное наблюдение за поведением наркома.
Наступило время наибольшей разрядки во взаимоотношениях между СССР и западными державами за все время после 1917 года. Москва на краткое время стала одним из центров дипломатической жизни. В Кремле устраивались пышные приемы для дипломатического корпуса. Водка и вина лились рекой, черная икра съедалась килограммами. Улыбчивый Литвинов не упускал возможности произнести яркую речь в пользу мира и коллективной безопасности.

(Продолжение следует)

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ