ФЕНОМЕН ЛИТВИ...

ФЕНОМЕН ЛИТВИНОВА

ПОДЕЛИТЬСЯ

Окончание. Начало в №02/206

Те факты, что за всем этим стоял весьма хитрый и злобный кровавый диктатор, что внутренний режим в СССР был ничуть не лучше нацистского режима в Германии, отходили на задний план, в подсознание либерально мысливших дипломатов и даже глав правительств.
Литвинов, безусловно, сыграл важную роль в том, чтобы набросить овечью шкуру на большевистского волка. Демагогически используя два главных положения – необходимость разоружения, а затем борьбу против опасности “фашизма” (этот термин трактовался расширительно, включая все правые режимы, но, прежде всего, – национал-социализм в Германии), – нарком иностранных дел прилагал огромные усилия, чтобы завуалировать внутренние неприглядные действия сталинской клики. Прежде всего, это относится к “большому террору” 1936-1938 гг. Его Литвинов пытался представить мировой общественности как успешную ликвидацию огромной шпионско-диверсионной сети, которую гитлеровцам и “японским милитаристам” удалось растянуть над всей необъятной территорией СССР. К этому вопросу я еще вернусь.
Сталин отлично понимал ту реальную, камуфлирующую существо его политики, роль, которую играл благообразный нарком иностранных дел. Еще в августе 1932 г. он писал Молотову и Кагановичу: “По вопросу о Франции и Румынии предлагаем (вождь любил называть себя “на Вы” – Г.Ч.) запросить мнение Литвинова и только после этого решить вопрос. Если найдете нужным запросить нас, пришлите предварительно мнение Литвинова”.
Именно кремлевский хозяин был инициатором поначалу жесткой политики своего наркома в отношении нацистского режима в Германии, в частности, в связи с Лейпцигским процессом над лицами, которые были обвинены в поджоге здания германского парламента – рейхстага (сам поджог и этот процесс были использованы гитлеровцами для расправы с оппозиционными силами). По команде Сталина Литвинов пригрозил Германии санкциями, использовав в качестве предлога отказ в допуске советских журналистов на Лейпцигский процесс.
Заслуги Литвинова Сталин оценил высоко. С 1934 г. он был членом ЦК ВКП(б). К 60- летию (1936 г.) нарком был награжден орденом Ленина. А в ответ на приветственную телеграмму самого Сталина он писал: ”Если в моей дипломатической работе отмечаются некоторые успехи, то они должны быть приписываемы в первую очередь твердому и искусному руководству виновника всех наших успехов во всех отраслях соцстроительства – вождю Сталину. Это руководство является залогом и дальнейших успехов”. Позже Литвинову дали еще один орден – Трудового Красного Знамени.

Под державной пятой

В то же время советский диктатор постоянно держал своего наркома иностранных дел “на коротком поводке”. Явно испытывая чувство раздражения по поводу его респектабельной внешности и знания иностранных языков, Сталин нередко отпускал по адресу Литвинова весьма недружелюбные ремарки. “Вождь” не упускал случая, чтобы приструнить Литвинова даже тогда, когда, казалось бы, он действовал в полном соответствии с его державной волей.
Обильный материал на этот счет дает переписка Сталина с председателем Совнаркома В.М.Молотовым и Л.М.Кагановичем, который во время продолжительных сталинских отпусков заменял его в Политбюро ЦК. Приведем лишь несколько примеров.
В августе 1931 г. правительство Польши передало СССР свои предложения по поводу заключения договора о ненападении между обеими странами. Находившийся на отдыхе Сталин выразил Кагановичу недовольство тем, что ему подробно не сообщают о реакции Наркоминдела. “…Я боюсь, – писал он, – что Литвинов, поддавшись давлению так называемого “общественного мнения”, сведет его к пустышке”. Обвинения по поводу поведения Литвинова в связи с польским предложением высказывались и в последующих сталинских письмах. Диктатор ворчал: “Литвинов считает, что он сделал “великий” дипломатический шаг своим заявлением по поводу польского предложения”. Сталин даже обвинил наркома в германофильстве, в том, что он, мол, “танцует на германской ноте”, что противоречило всему облику, всему поведению Литвинова. Естественно, Политбюро, следуя сталинскому требованию, осудило установку Литвинова и, как сообщал Каганович Сталину, поручило ему “в течение двадцати дней подработать вопрос, и, вероятно, уж обсудим его в Вашем присутствии”. Разумеется, нарком отказался от всех своих сомнений по поводу пакта с Польшей.
Когда в сентябре 1931 г. японские войска вторглись на территорию Китая и захватили Манчжурию, в газете “Известия” появилось стихотворение придворного поэта Демьяна Бедного, в котором содержалась попытка выразить негодование по поводу этого акта. Оказалось, что санкцию на публикацию дал Литвинов. Сталин, который еще только присматривался к развитию событий на Дальнем Востоке, был раздражен этим демаршем. 29 сентября он написал Кагановичу: “Стихотворение Демьяна не читал и не собираюсь читать, так как уверен, что не стоит читать. Тоже фрукт: лезет в политику, а вихляет более всего именно в политике. Следовало бы привлечь к ответу, во-первых, редактора “Известий“, во- вторых, – Демьяна (и Литвинова)”. На голову последнего посыпались упреки, хотя всего лишь через несколько дней по сталинскому приказу советское правительство осудило японскую акцию и заявило о своей поддержке Китая.
Тем не менее, Литвинова еще раз высекли за выступления “без предварительной постановки вопроса в Политбюро”, и больше уж он, хорошо усвоив полученный урок, никаких заявлений, хотя бы чуть смахивавших на выражение собственного мнения, не делал.
Буквально каждый свой шаг нарком теперь согласовывал с высшими партбоссами. Он запрашивал даже, целесообразно ли ему встречаться с тем или иным дипломатом или общественным деятелем, который просил об аудиенции. Сталин воспринимал такого рода запросы вполне серьезно и по поводу одного из них, например, отписал Молотову с Кагановичем: “Если Ревентлов (немецкий журналист национал-социалистической ориентации – Г.Ч.) добивается встречи с Литвиновым, надо дать согласие на свидание”.
И все же время от времени на голову наркома вновь выливались потоки державного раздражения и даже гнева. Так произошло, например, в 1935 г., когда Литвинов был избран заместителем председателя сессии Лиги Наций, о чем я уже упоминал. Дело в том, что первоначально предложение чехословацкого представителя Эдуарда Бенеша об избрании советского наркома встретило весьма прохладный прием со стороны делегатов. Литвинов пригрозил отъездом советских представителей из Женевы. Тотчас же делегаты пошли на попятную, и Литвинов занял почетное кресло. Возможно, его поведение перед избранием было тем единственным случаем, когда нарком не посоветовался с хозяином, но, скорее всего, действовал он в соответствии с инструкциями, ибо был уже достаточно хорошо выдрессирован. Сталину, очевидно, не понравился сам факт избрания его слуги на почетную должность, и свое раздражение он выплеснул в письме Молотову и Кагановичу: “Все поведение Литвинова продиктовано, по-моему, не столько интересами политики СССР, сколько его личным уязвленным самолюбием. Это печально, но это факт”. “Хозяин” с явным сожалением признавал, однако, инцидент исчерпанным, как и тот факт, что “Литвинова теперь метлой не выгонишь из президиума ассамблеи”.
И все же не только державный гнев, но и державная милость продолжали становиться достоянием наркома иностранных дел. Осенью 1936 г., когда все население страны дрожало, не зная, что ожидает его в ближайшую ночь, подлинно драгоценным было высказывание Сталина по поводу очередного выступления наркома на сессии Лиги Наций: “Речь у Литвинова получилась хорошая”.

Литвинов и сталинский террор
При всем своем благообразии Литвинов был большевиком до мозга костей, то есть активным членом той преступной политической группировки, которая имела, по существу дела, мафиозный характер, была связана круговой порукой и готова была идти на любые преступления, если они считались целесообразными с точки зрения сохранения собственной власти.
Естественно, Литвинов не только ни в малейшей мере не протестовал против большевистского террора, а целиком его поддерживал, хотя по роду своей деятельности и не принимал в нем непосредственного участия. В то же время заместитель наркома, а затем нарком принимал к сведению и одобрял репрессии против лиц, которые работали в его собственном ведомстве. Он не гнушался при этом лгать, скрывать истину по поводу предстоявших репрессий, если это входило в планы карательных ведомств или было связано с особенностями ситуации в тот или иной момент. Летом 1934 г., например, Литвинова проинформировали, что только что образованный Наркомат внутренних дел собирается арестовать заведующего протокольной частью Наркоминдела Д.Т.Флоринского, которого подозревали в гомосексуализме (как при советском, так и при нацистском тоталитарных режимах нетрадиционная сексуальная ориентация считалась тягчайшим преступлением). Литвинов попросил лишь на пару дней задержать арест, так как Флоринский “был ему нужен” в связи с приездом в Москву министра иностранных дел Эстонии Сельямаа.
Когда в 1934 г. Сталин распорядился не выпускать из СССР выдающегося ученого П.Л.Капицу, приехавшего из Великобритании на международный научный конгресс, именно Литвинов сформулировал аргументацию для ответа Кембриджскому университету, которая была утверждена Политбюро. “Советское государство само нуждается в услугах Капицы и поэтому не намерено разрешать ему в настоящее время работать за границей”, – гласила формулировка, которую озвучил полпред СССР в Великобритании И.М.Майский.
Литвинов в меру своих сил выполнял указания Сталина в связи с “большим террором” 1936-1938 гг. Главные его усилия были сосредоточены на том, чтобы добиться депортации из Норвегии заклятого сталинского врага Л. Д. Троцкого, а из Франции – сына и ближайшего помощника Троцкого Л.Л.Седова. Нарком лично готовил аргументацию и текст соответствующих нот зарубежным государственным деятелям, и его предложения получали полную поддержку Сталина. “Я думаю, что можно согласиться с Литвиновым о передаче норвежскому правительству нашей ноты в устной форме, а не в письменной, с тем, однако, чтобы об этом было дано сообщение в прессе”, – писал Сталин в августе 1936 г. Через два дня “хозяин” раздраженно требовал от Кагановича: “Сообщите, что сделано Литвиновым для того, чтобы выдворить Троцкого из Норвегии, а Седова – из Франции. Почему нет сообщения в печати?”
На Наркоминдел и, прежде всего, на его руководителя легла вся тяжесть демагогического оправдания “большого террора” перед зарубежной общественностью ссылками на существование “фашистской пятой колонны”, которая, якобы, проникла во все поры советских хозяйственных, государственных, военных учреждений и даже в высшие партийные структуры.
На советский дипломатический корпус в полной мере распространился “большой террор” 1936-1938 гг. Почти две с половиной тысячи сотрудников Наркоминдела были расстреляны или отправлены в ГУЛАГ, среди них около 50 полпредов в зарубежных странах. Нормальная дипломатическая деятельность постепенно прекращалась. Во многих странах в полпредствах осталось по 2-3 сотрудника. Крайне осложнилась работа иностранных посольств в Москве из-за арестов советских сотрудников этих посольств и просто лиц, по разным причинам приходивших туда.
Литвинов не проявлял активности в “чистке” своего ведомства (позже власти его в этом обвинят), но никак ей и не препятствовал. Впрочем, было бы несправедливым предъявлять ему претензии по этому поводу. Любая попытка вступиться за жертву террора почти всегда была самоубийственной для того, кто ее предпринял бы. 11 августа 1937 г., то есть в разгар “большого террора”, Г.М.Маленков писал Сталину: “По Вашему поручению отобрано 50 работников для Наркоминдела. Все эти работники проверены в ОРПО [отдел руководящих партийных органов] ЦК ВКП(б), а также через НКВД. Каждого из отобранных товарищей я принимал, после чего с ними знакомились т. Литвинов и т. Потемкин” (Потемкин был заместителем наркома).
Разрядка во взаимоотношениях с западными державами продолжалась недолго. Наиболее трезвые и опытные западные политики все более четко понимали, что втягиваться в слишком тесные взаимоотношения с СССР опасно. Недоверие к сталинской политике и лично к диктатору со стороны западных правительственных кругов усиливалось. Вместе с другими факторами это привело к политике “умиротворения” гитлеровской Германии, а затем и к Мюнхенскому соглашению 1938 г., по которому часть Чехословакии – Судетская область – была отдана Гитлеру. Европейские политики не доверяли ни Сталину, ни Гитлеру. Они колебались в своих предпочтениях.
Тем временем оба диктатора сделали весьма логичный выбор, решив временно объединить свои агрессивные усилия. С марта 1939 г. Гитлер и Сталин стали сигнализировать друг другу, что они готовы пойти на сближение.

Смещение с поста и конец карьеры
Одним из таких сигналов было смещение Литвинова с поста наркома иностранных дел, происшедшее 3 мая 1939 г. Должность наркома по совместительству занял председатель Совнаркома В.М.Молотов, один из ближайших сталинских клевретов, которого даже в высших сановных кругах зачастую именовали “каменной задницей”. Решение мотивировалось недостатками в руководстве наркоматом, в частности, кадровыми просчетами. Выступая на собрании сотрудников наркомата, на котором он попытался оправдать смещение предшественника и собственное назначение, Молотов заявил: “Литвинов не обеспечил проведение партийной линии в наркомате в вопросе о подборе и воспитании кадров, НКИД не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей”.
Но это была ложь. Суть же дела заключалась в совершенно другом. С одной стороны, на Литвинова удобно было свалить прежний антигерманский курс Сталина, с другой, и это главное, еврей Литвинов был непригоден для осуществления конкретных акций по сближению с нацистской Германией. И в самом деле, как же можно было требовать от Гитлера или его министра иностранных дел Риббентропа, чтобы они при дипломатических переговорах встречались с евреем, жали ему руку, устраивали в его честь приемы?! В нацистской верхушке сталинский жест был оценен вполне адекватно. Выступая в Оберзальцбурге перед командующими всех видов вооруженных сил Германии, Гитлер 22 августа 1939 г. заявил: “Смещение Литвинова сыграло решающую роль. Изменение отношений с Россией я осуществил постепенно”.
После снятия Литвинова продолжалась чистка наркомата. На всякий случай у подследственных выбивали показания на их прежнего начальника. На сессии Верховного Совета Литвинов, ставший в 1937 г. депутатом, подошел к Сталину и спросил его: “Что же, Вы считаете меня врагом народа?” “Вождь” односложно ответил: “Не считаем”. С этого времени компромат собирать перестали.
Когда же Германия совершила нападение на СССР, о Литвинове вспомнили. Он участвовал в сентябре 1941 г. в переговорах с представителями США и Великобритании о военных поставках для Восточного фронта, а в ноябре того же года был назначен советским послом в США. Перед отъездом нового посла принял Сталин, вновь проявивший благосклонность.
Видимо, именно полтора года, проведенные в качестве посла в США, оказались тем временем, когда Литвинов только начал понимать, что на его родине далеко не все обстоит благополучно. Он, действительно, убедительно доказывал американским государственным деятелям, что СССР сохраняет запас прочности, что его стране следует оказывать максимальную помощь. Вместе с тем все более накапливалось недовольство Молотовым, а через него – и Сталиным. Во время визита Молотова в США в мае-июне 1942 г. Литвинова на многие встречи не приглашали. Когда же присутствие посла было необходимым, Молотов демонстративно показывал неприязнь к нему. “Я больше не могу быть мальчиком на побегушках”, – говорил Литвинов в начале 1943 г. В Москве игнорировали его советы об установлении близких отношений с президентом Рузвельтом. А у Молотова накапливалось чувство ненависти, которое он через десятки лет выплеснет писателю Феликсу Чуеву – сталинисту, записывавшему откровения отставного старца: “Литвинов был совершенно враждебным к нам. Он заслуживал высшую меру наказания со стороны пролетариата”.
Молотов лгал, говоря о враждебности Литвинова, но критические настроения у посла, действительно, зрели. Он их высказал перед отъездом из США заместителю государственного секретаря Самнеру Уэллесу. Признав, что изолированность Сталина приводит к его искаженным представлениям о Западе, что особенно проявляется в недооценке общественного мнения, Литвинов убеждал американского дипломата в своем стремлении сохранить дружеские отношения СССР с Соединенными Штатами. Смещенный посол заявил, что будет делать все, что в его силах, чтобы убедить Сталина в необходимости тесного сотрудничества с США, но при этом добавил, что он далеко не оптимистически смотрит на результаты этой своей миссии.
В августе 1943 г. Литвинова отозвали с должности посла, заменив его неотесанным и неопытным выскочкой А.А.Громыко. Литвинов был назначен заместителем наркома (то есть Молотова). В действительности он не получил каких-либо определенных обязанностей. То он принимал экзамены в Высшей дипломатической школе, то (простите за игру слов!) принимал второстепенных зарубежных визитеров. Как это ни странно, в феврале 1946 г. его снова сделали членом Верховного Совета СССР. Это свидетельствовало, что Сталин сохранил по отношению к Литвинову некие остатки благоволения.
Тем не менее, в том же 1946 г. Литвинова уволили из ведомства иностранных дел и отправили на пенсию.

Последние годы жизни
О последних годах жизни бывшего наркома оставил воспоминания И. Эренбург, который нередко с ним встречался. В книге “Люди, годы, жизнь” Эренбург писал, что Литвинов регулярно посещал библиотеку им. Ленина, где приступил к подготовке давно им задуманного словаря синонимов (закончить работу он не смог). Литвинов ходил в расположенную тогда недалеко от библиотеки правительственную столовую, где общался со случайно выжившими бывшими дипломатами. На старости лет он любил пойти в кино, где предпочитал смотреть мелодраматические трофейные фильмы, которыми, за отсутствием советской кинопродукции, были заполнены кинотеатры всей страны. Весьма хорошо зная советскую действительность, Литвинов, по словам Эренбурга, “спал с пистолетом под подушкой”. Вряд ли это высказывание следует понимать буквально, но то, что арест по какой угодно причине мог произойти в любой момент, бесспорен. И дело тут было отнюдь не во взглядах отставного деятеля – хорошо известно, что жертвами сталинского террора нередко становились глубоко преданные ему партийные боссы. Именно в иррациональности террора была, по всей видимости, как это ни странно звучит, его главная рациональность – цель состояла в том, чтобы запугать все население сверху донизу, чтобы не только о какой-либо оппозиционности, но о малейшем инакомыслии никто даже подумать не посмел.
Естественно, Литвинов чувствовал себя глубоко обиженным. Он весьма критически относился к тому, что творил “кремлевский горец” после войны. Но своим критическим настроениям он давал выход только в весьма узком кругу семьи. Айви Литвинова, на склоне лет (она скончалась в 1978 г.) возвратившаяся на родину, в Англию, в 1973 г. издала воспоминания. Она рассказала, в частности, что долго не решалась задать своему супругу прямой вопрос о его отношении к советской действительности, но, в конце концов, осмелилась спросить, испытывает ли он чувство политического разочарования. “Знаешь, как бывает, – последовал ответ, – ты влюбляешься в молодую и прекрасную девушку и живешь с ней. Проходит время, и она становится злобной старухой (это не о тебе!). Но деваться некуда…”
В 1948 г. Литвинов перенес тяжелый инфаркт и думал, что находится при смерти. Он решил обратиться с письмом к Сталину, в котором дал оценку советской внешней политики. Письмо было продиктовано дочери Татьяне, которая лишь отчасти запомнила его содержание. Судя по ее воспоминаниям, бывший нарком критиковал конфронтационную внешнюю политику СССР, хотя осторожно приписывал ее пороки и недостатки не действительному творцу, а министру иностранных дел Молотову. Татьяна Литвинова высказала мнение историку М.Куну, что основные тезисы этого письма примерно соответствовали внешнеполитическому курсу Хрущева периода “оттепели” и разрядки международной напряженности. Попытки же Куна обнаружить это письмо в архивах успехом не увенчались. Скорее всего, письмо было уничтожено Сталиным или даже вообще не было ему передано.
В архиве, однако, сохранилось другое письмо Литвинова, относящееся к тому же времени. Датированное 24 октября 1948 г. и адресованное “товарищу Сталину”, оно содержало просьбу касательно судьбы его семьи. Вот полный текст этого письма: “Дорогой Иосиф Виссарионович! Я обращаюсь в Вас с последней волей перед своей смертью. Так как я чувствую, что мой конец приближается, я не могу не думать о судьбе своей семьи, в частности, моей жены. Мои дети также нуждаются в поддержке. Поскольку все они практически опирались на меня, они не будут в состоянии содержать свою мать. Поэтому я хотел бы попросить, по крайней мере, специальную пенсию для нее, а также, если возможно, чтобы моя семья продолжала жить в нашей нынешней квартире, то есть если они смогут себе это позволить. Я умираю с ясным сознанием, что я сделал все, что было в моих силах, для коммунистического дела и для нашей любимой страны. Это не моя вина, если я не смог сделать больше. С этой последней моей вестью я желаю Вам доброго здоровья и долгой жизни. М.М.Литвинов”.
Но этот раз, однако, роковой исход был предотвращен. Литвинов прожил еще три с лишним года.
За несколько дней до смерти он написал, точнее, продиктовал, два новых письма: одно, адресованное Сталину, другое – родным. Оба они ясно свидетельствуют, что, несмотря на разочарования и обиды, Максим Максимович до смертного своего часа оставался коммунистом, сохранял верность той самой “злобной старухе”, о которой он сравнительно незадолго перед этим говорил жене.
В письме Сталину анализировались ошибки (именно ошибки, а не преступность!) советской внешней политики, в частности, в связи с войной в Корее. Во втором письме он горько сетовал на то, как его недооценивали власти и их присные. “Пусть продажные историки сколько угодно игнорируют меня, вычеркивают мое имя из всех трудов и энциклопедий. Но придет время, когда народ вспомнит и обо мне”. Это было письмо чиновника и служаки, которого, как он считал, необоснованно, незаслуженно обидели, убрав с высокой должности.
Литвинов был не прав, говоря, что его имя вычеркивали из исторических трудов и энциклопедий. В первом издании “Большой советской энциклопедии” была статья о нем. В третьем томе “Истории дипломатии”, вышедшем вскоре после войны, его фамилия упоминалась неоднократно. О Литвинове писали в трудах по истории внешней политики СССР. Игнорировать его ни у продажных писак, ни у более или менее серьезных авторов исторических трудов не было оснований – Литвинов не был репрессирован, он окончил свои дни как уважаемый персональный пенсионер.
Татьяна Максимовна Литвинова, хорошо помня отцовское письмо трехлетней давности, сочла возможным после смерти отца обратиться к Сталину со следующими строками: “Дорогой Иосиф Виссарионович! Я узнала о содержании письма моего отца, с которым он обратился к Вам в 1948 году. Я хотела бы добавить, что мы – его дети Михаил Максимович и Татьяна Максимовна – с тех пор выросли и полностью способны содержать себя. С лучшими пожеланиями Татьяна Литвинова. 31 декабря 1952 г.”

Кем же был он на самом деле?
Максим Максимович Литвинов относился к старшему поколению тех социал- демократических экстремистов, которые в конце XIX – начале XX века уверовали в магическую силу социальной инженерии по рецептам Маркса и приложили все силы к тому, чтобы насильственным, кровавым путем “осчастливить” народ. При всей его личной парадоксальности после прихода большевиков к власти он стал ответственным внешнеполитическим чиновником, послушно исполнявшим волю высшей иерархии, а затем диктатора Сталина.
Судьба Литвинова сложилась так, что его, знатока английского языка, британских нравов, человека с респектабельной внешностью и манерами, производившего впечатление джентльмена, умевшего хорошо говорить, придававшего убедительность даже явной и наглой демагогии, власти использовали, прежде всего, тогда, когда Сталину надо было продемонстрировать Западу свою “добрую волю”. Но всегда, при любых обстоятельствах, он выполнял весьма недобрую волю коммунистического диктатора, ни одним словом, ни одним шагом не отступая от его державных повелений. В тоталитарном государстве “персонифицированной” внешней политики, связанной с личностью главы ведомства, не существовало. В наибольшей степени это относилось ко времени расцвета тоталитаризма в пору сталинской единоличной власти. Так что никакой “литвиновской” внешней политики не было, и быть не могло.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ