ЭЛЕОНОРА РУЗВ...

ЭЛЕОНОРА РУЗВЕЛЬТ И ХИК

34
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

«Любовь моя,

Этим вечером я не могу лечь в постель, не поговорив с тобой… Ты настолько стала частью моей жизни, что она пуста без тебя, хотя я и занята каждую минуту…

Спокойной тебе ночи любимая

Пусть ангел хранит тебя

Пусть Бог защищает тебя

Моя любовь обволакивает тебя

Всю-всю ночь».

5 мая 1933 года

Это было самое первое письмо из тех, которые на протяжении многих лет писали друг другу Элеонора Рузвельт и Лорина Хикок. Всего их насчитывалось примерно три тысячи триста. Когда Элеонора умерла в 1962 году, решать судьбу их корреспонденции пришлось Лорине. Кое-кто из друзей покойной полагал, что всю переписку следует сжечь. Лорина и в самом деле уничтожила наиболее откровенные из писем, а некоторые решила перепечатать, опять же удалив самые интимные моменты. В результате, однако, она решила оставить все на усмотрение потомков и передать свой архив в Президентскую библиотеку Рузвельта в Гайд-парке, штат Нью-Йорк; единственное условие – разрешить доступ к ним только через десять лет после ее смерти.

Они познакомились в 1932 году во время предвыборной президентской кампании Франклина Рузвельта. Хик, как именовали Лорину все, кто ее знал, была одним из самых ярких тогда корреспондентов Associated Press. Она был единственной женщиной среди журналистов, путешествовавших с демократическим кандидатом на поезде Roosevelt Special по Америке, и была очень недовольна тем, что ее коллеги-мужчины имели в своем распоряжении отдельные купе, а она должна была довольствоваться плацкартным местом да еще рядом с паровозом. Хик решила пожаловаться супруге президента и к своему удивлению тут же получила приглашение поехать вместе с Рузвельтами в город Прескотт, штат Аризона, где жила их давняя приятельница. Отчего бы это? Ранее Хик брала интервью у Элеоноры Рузвельт, и у нее сложилось впечатление, что та держалась несколько отстраненно. Потом она сообразила – как-то она провела долгий вечер, разговорившись по душам с очень близкой Элеоноре ее секретаршей Томми (Мальвиной Томпсон). Истории Хик о ее тяжелом, полунищем детстве, по всей очевидности, дошли до миссис R, как ее звала Томми, и та, воплощенное сострадание, не могла не проникнуться добрыми чувствами к внешне жесткой, без сантиментов, матерой репортерше.

«Не помню, когда я решила, что люблю животных больше, чем людей, но всю свою жизнь я чувствовала себя с ними куда легче».

Эта привязанность сформировалась у Лорины еще в раннем детстве, проведенном на ферме в Висконсине. «У меня не было ни малейшего сомнения в том, – писала она в своих неопубликованных воспоминаниях, – что животные умеют говорить и говорят между собой». Она сажала свою куклу в свиную лохань, чтобы та могла есть вместе с поросятами, и пыталась разгадать, о чем квохчут куры. Суждения животных, казалось ей, «основаны на чем-то более глубоком, а не на том, как ты выглядишь, как одеваешься и как котируешься среди своих человеческих собратьев». Понятно, что эти чувства продиктованы уже нелицеприятным опытом взрослого человека – Лорина «пошла в люди» в 14 лет, когда в 1907 году умерла ее мать, и отец быстро подыскал себе другую женщину, а ее саму выгнал из дому. Тогда они жили в Южной Дакоте, и Лорина подвизалась уборщицей в разных местах, вплоть до развалюхи, в которой обретались железнодорожные рабочие, и ей приходилось на ночь закладывать дверь в свою комнатенку стулом. Она носила обноски, руки были красные и потрескавшиеся, а зимой она запихивала бумагу в башмаки, чтобы в них не попал снег. Так прошел год, но потом ей повезло – поистине доброта спасает мир, и Лорина, как в волшебной сказке, попала в услужение к очень хорошей женщине, которая стала заботиться о ней, отправила обратно в школу, а там способную (Лорина любила читать и была музыкальной) девочку поддержал внимательный учитель. Потом Лорина жила в Мичигане у своей тети, где окончила школу, поучилась (без особых, правда, успехов) полтора года в колледже и в 1912 году начала работать в местной газете Battle Creek Journal. «Большой скачок» в ее судьбе произошел в 1916 году, когда она переехала в Миннеаполис, где ее ждала вакансия в газете Minneapolis Star Tribune.

«В Tribune Лорина нашла свой дом, – рассказывает автор книги “Элеонора и Хик” Сьюзен Квинн (Eleanor and Hick: The Love Affair that Shaped a First Lady. By Susan Quinn / Penguin Press, New York, 2016), – здесь она стала Хик, любимицей редактора Чарли Долана… Она была завсегдатаем Newspaper Row, района, где располагались редакции газет, бары и театры, привлекавшие многочисленную компанию миннеаполисских журналистов, артистов, выступавших в Metropolitan (высоченное здание в даунтауне, принадлежащее в то время фирме Metropolitan Life Insurance Company; в 1961 году снесено), и любителей спорта, собиравшихся, чтобы следить за счетом в матчах миннесотских футболистов, который объявлялся на баннере, развернутом над Четвертой улицей. И Хик бывала всюду и обо всем писала. В колледж она больше не вернулась». Она провела в Миннеаполисе девять лет, счастливых не только благодаря работе, которой наслаждалась, но и любовном союзе с молодой женщиной Эллой Морс, литературной дамой и богатой наследницей. Когда же Элла получила ожидаемое наследство, она предпочла сменить ориентацию и выйти замуж. Оставаться в Миннесоте Хик больше не захотела, перебралась в Нью-Йорк и устроилась в Associated Press.

“Je t’aime et je t’adore”

После поездки на Roosevelt Special Лорина Хикок послала своему боссу в AP телеграмму: она хотела, чтобы ее прикрепили к Элеоноре в качестве специального корреспондента. «Эта дама – само достоинство. Она – личность», – писала она. В октябре 1932 года Хик добилась своего и стала всюду сопровождать супругу будущего президента. Правда, на день рождения (11 октября Элеоноре исполнилось 48 лет) ее не пригласили. Но уже через две недели миссис Рузвельт отправилась в предвыборную кампанию по штату Нью-Йорк, Хик находилась при ней неотлучно, оказалась, будучи профессионально наблюдательной, в курсе многих семейных секретов (в том числе о продолжающемся романе Фрэнклина с его секретаршей Маргерит Лехэнд, сокращенно Мисси), и поняла, что писать всю правду о Рузвельтах ей будет нельзя – у нее и самой были секреты, которые не следовало афишировать. Однажды, когда они возвращались в Нью-Йорк на поезде, в их номере на двоих были одно спальное место и диванчик. Кто где ляжет? Элеонора выбрала диванчик. Я ведь длиннее тебя, сказала она с улыбкой, и не такая широкая. Что верно, то верно. Лорина хотя и среднего роста, была довольно крупной и под двести фунтов весом. Они проговорили почти всю ночь. Хик рассказала об отце, который ее регулярно избивал, о своей поденной работе в юности. У Элеоноры тоже было чем поделиться из наболевшего.

В день выборов Рузвельты поехали в Нью-Йорк, чтобы там дождаться финальных результатов. В их доме на Шестьдесят Пятой улице собралась большая компания, в том числе и журналисты. Элеонора встречала гостей у дверей. «Когда я вошла, – вспоминала Хик, – она поцеловала меня и мягко сказала: “Как хорошо, что сегодня вечером ты здесь”». Потом была пресс-конференция победителей, пришлось выступить и Элеоноре. Вопросов было слишком много, Элеонора не переставала улыбаться, но в какой-то момент она посмотрела на Хик, слегка покачала головой и, по словам той, «выражение ее глаз было глубоко несчастным. Она напомнила мне лису, окруженную стаей лающих псов».

Некоторым стало бросаться в глаза, что Лорина Хикок отсутствует на пресс-конференциях жены президента, хотя и аккредитована при ней. Хик обычно объясняла, что они такие хорошие друзья с Элеонорой, что она знает о ее планах заранее и поэтому встречается с ней для интервью раньше или позже мероприятия. «Хорошие друзья» – это, конечно, преуменьшение, замечает автор книги Сьюзен Квинн. «У Элеоноры Рузвельт и Лорины Хикок начиналась любовь. Сначала Хик не отходила от Элеоноры, потому что была цепкой и настойчивой репортершей. Но теперь уже Элеонора хотела, чтобы Хик была возле нее. Тайная близость сформировалась между ними. Когда им наступало время расстаться, то их прощальными словами были “Je t’aime et je t’adore” (Я тебя люблю, я тебя обожаю)». В марте 1933 года Хик исполнилось 40 лет.

«Я никогда ни с кем не говорила. Наверно, поэтому все это грызло мою душу»

Любовь и служба – совместимы ли они? Для Хик вскоре стало понятно, что нет, несовместимы. Ее статьи о Элеоноре стали вымученными, самоцензура высушивала их, лишая даже намека на сенсационность – а как без нее? Начальство было недовольно и даже понизило Хик зарплату. Короче, она уволилась из AP и уехала в Нью-Йорк. Расстроенная Элеонора писала ей: «Я не могу вынести мысли о том, что тебе надо поплакать, чтобы уснуть. О, как я хочу обнять тебя во плоти, а не в воображенье! Вместо этого я пошла и поцеловала твою фотографию, и в глазах моих были слезы. Умоляю, храни свое сердце в Вашингтоне столько времени, сколько здесь я, ибо большей частью себя я с тобою». Все же Элеонора нашла решение – ее возлюбленную взял к себе Гарри Гопкинс, ближайший помощник президента Рузвельта, отвечавший, в частности, за программы помощи бедным в рамках Новой Сделки. Хик должна была ездить по стране, знакомиться с обстановкой и рассказывать о ней Гопкинсу. Помни, что ты не социальный работник, наставлял он ее, не надо мне никакой статистики, только твою реакцию как обычного гражданина – и ничего не смягчай. Но главным было то, что между командировками она могла жить в Белом Доме в официальном качестве «постоянного гостя», иными словами, рядом с Элеонорой. Были ли их отношения тайной для президента? Нет, разумеется. Рузвельты жили врозь уже давно, с 1918 года, когда жена уличила мужа в бурном романе с ее собственной секретаршей Люси Мерсер, – они предпочли разводу поддержание цивильных отношений, чтобы не омрачать его виды на политическую карьеру, но каждый получил право на приватность, включавшую, разумеется, и личную жизнь. И вскоре после поступления на новую работу у Хик и Элеоноры состоялся собственный медовый месяц, о котором вторая оповещала первую в таких словах: «Моя любимая Хик, – писала она в июне 1933 года из штата Мэн, – сегодня был совершенно замечательный день, и лучшее, что было в нем, ты и я сделаем вместе в следующем месяце».

Сьюзен Квинн замечает: «В плане физической близости Элеонора обычно чувствовала себя некомфортно. Она давно поставила крест на своем браке и редко позволяла себя ласкать своих детей. Но эту поездку она и Хик собирались провести только вдвоем, и днем и ночью. Ничто не должно было разделять их – ни друзья, ни родственники, и даже официальных мероприятий было совсем мало». И вот 4 июля 1933 года – после того как Элеонора в функции “миссис Р” наблюдала за праздничным салютом с палубы крейсера Indianapolis – они с Хик сели в ее двухместный Бьюик и отправились путешествовать – сначала по Новой Англии, а потом в канадскую провинцию Квебек. Правда, сама идея вызвала сначала естественные возражения у секретной службы – надо чтобы была охрана, вдруг их захотят похитить… Обе леди отшутились, что не поместятся ни в какой багажник – одна длинная, другая грузная… Сошлись на том, что они возьмут с собой оружие, – и револьвер так и пролежал в машине незаряженный.

Первый и последний раз в жизни Элинор и Хик наслаждались анонимностью. Однажды они решили заночевать на ферме, потом объезжали живописные островки на озере Шамплейн, в Квебеке им захотелось войти в храм, где нужно было иметь головной убор, и Элеонора, завязав узелочки по краям носового платка, надела эту импровизированную шапочку на Хик – и обе очень смеялись. Во французских городках полуострова Гаспе вообще никого не интересовало, кто в Америке президент, а вот машину путешественниц разглядывали с неподдельным любопытством. Надо сказать, что Элеонора как хозяйка была довольно прижимистой, но на свой голубенький Бьюик денег не пожалела – все в нем было на высшем уровне и куда как веселее черных лимузинов, в которых ей теперь приходилось разъезжать по светским приемам. Говоря о прижимистости – на гору Мэнсфилд в Вермонте вела платная дорога, но Элеонора подниматься по ней отказалась и, несмотря по предупреждение полицейского, рванула по другой, извилистой, крутой и не везде мощеной, но зато без каких бы то ни было сборов. Впечатлений, словом, было полно, но главным было то, что между ними была совершенная душевная гармония, никаких запретных тем. Как писала Элеонора, «я никогда ни с кем не говорила. Наверно, поэтому все это грызло мою душу». И из другого ее послания: «У меня нет никого, с кем бы мне было так хорошо, как с тобой».

«Боюсь, что у нас всегда будут времена, полные тоски друг по другу, но и когда мы вместе, мы уже не всегда будем счастливы»

Лорина ездила по Америке и посылала Гопкинсу неприкрашенные отчеты о бедственном положении простых людей – будь то в Западной Вирджинии, Алабаме или Пуэрто-Рико. Между тем, обязанности первой леди занимали у Элеоноры все больше ее времени, их расписания с Хик часто не совпадали, между ними стали возникать недопонимания, и, конечно, им хотелось отдохнуть вместе. Вот письмо Хик с дороги: «Ты, Вашингтон, квартира в Нью-Йорке, Принц (собака Хик) – сегодня утром все это кажется таким далеким. Неужто все так и останется, когда я умру?» Элеонора успокаивала, как могла: «Не понимаю, дорогая, чем ты так обеспокоена, почему ты не можешь оставаться такой, как всегда? Не сомневайся, вместе нам будет хорошо, и мы не будем больше страдать».

И вот новый план с рандеву на Западном Берегу. Место встречи – аэропорт Сакраменто. Хик заранее условилась с одним полицейским, что тот в ее машине вывезет их из отеля, а потом и из города. Попытка не удалась – не успели они отъехать подальше, как увидели, что за ними несутся машины с репортерами. Пришлось остановиться, Элеонора заявила, что у нее отпуск и она вправе проводить его, как хочет, после чего достала вязанье и сказала, что не тронется с места, пока ее не оставят в покое. Закончилось тем, что все отправились в придорожный ресторанчик. В прессу попало следующее сообщение: Элеонора – истинная леди, Хик – большая и грубая. Элеонора заказала только сэндвич с жареным сыром и кофе, ее спутница, «грудастая и деловая», по всей вероятности, секретарь, заказала барбекью, бобы и молоко со сливками, «совершенно не думая о том, как это скажется на ее талии». Хозяин ресторана добавил, что компаньонка миссис Рузвельт «выглядела так, что в любой момент отвесит кому угодно – или языком, или кулаком».

Все же им удалось сбежать от журналистов. И куда они держали путь? Трудно поверить, но Хик решила – в компании с Элеонорой! – навестить свою старую любовь, Эллу Морс, которая жила вместе со своим мужем в маленьком калифорнийском городке Колфакс. Элеонору эта идея «немножечко» (ее слова) напрягала, но все обошлось. Прошло несколько дней наслаждения провинциальным покоем, пикниками в горах, а по вечерам – чтением вслух стихов из The Oxford Book of English Verse. А потом у Элеоноры был для ее подруги сюрприз сюрпризов – конное путешествие по горам Йосемитского национального парка. «Как ты могла сделать мне такое?» – возмутилась Хик, которая никогда не ездила верхом. «Элеонора бесспорно полагала, что она оказывает Хик большую услугу, – пишет Сьюзен Квинн. – Ее волновало то, что Хик много курит и много ест. В какой-то момент она даже предложила, чтобы та занялась вязанием, перестала налегать на сигареты, и еще она хотела, чтобы та начала худеть, потому что у нее был диабет». Физическая нагрузка не повредит, полагала Элеонора, ничего кроме пользы. Ну как сказать… «Я поняла, – признавалась она потом, – что тому, кто курит без остановки и у кого не самое хорошее сердце, не следует разбивать лагерь на высоте более 10 тысяч футов. Все дни, что мы там провели, ей было непросто дышать». Но в целом это путешествие оставило у них приятные воспоминания. Хик вполне поладила со своей лошадкой, бесстрашно взбиравшейся по горной тропе, сопровождавший дам егерь жарил на костре блины и свежепойманную форель, а ночью они спали прямо на земле, а не в палатке. «Как чудесно лежать в теплом и уютном спальном мешке, высоко в горах и смотреть на звезды», – писала Хик. Потом их счастливые деньки вдвоем вновь и вновь прерывались назойливым вниманием. В свой последний вечер они сидели в ресторане в городе Бенд, штат Орегон, наслаждаясь видом гор с вершинами, покрытыми снегом, но не успели выйти в вестибюль, как их окружила толпа любопытных горожан во главе с мэром. Элеоноре пришлось вступить с ними в благовоспитанную беседу, а вернувшись в номер, она в сердцах произнесла: «Фрэнклин был прав. Он сказал, что мне от этого никогда не сбежать, – и я не могу. Теперь я всегда буду ездить так, как я обязана, как жена президента, и стараться делать то, что от меня ожидается».

И, может быть, с тех пор у них возникло ощущение того, что их пути когда-нибудь медленно, но верно разойдутся. Как писала Элеонора, «боюсь, что у нас всегда будут времена, полные тоски друг по другу, но и даже вместе мы не всегда уже будем счастливы».

«Ты в самом деле думаешь, что Гитлер пошлет три тысячи самолетов бомбить Англию?»

Хик услышала сообщение о нападении Японии на Перл-Харбор по радио. В это время она была в Маленьком Доме – так она называла коттедж на Лонг-Айленде, который уже несколько лет снимала. Она тут же отправилась в Белый Дом и, когда приехала туда, нашла его пустым и холодным. Снаружи раздавался шум экскаватора, копавшего траншею от передней лужайки до здания министерства финансов. Рабочие строили туннель в бомбоубежище для президента, которое находилось в бункере глубоко под этим зданием. Так война пришла в Америку и вторглась в планы Элеоноры и Хик. Каждый год они отмечали Рождество вдвоем, но в декабре 1941-го все смешалось. Уинстон Черчилль, премьер Соединенного Королевства, прибыл в Вашингтон с визитом, который держался в секрете даже от Элеоноры. В полдень 22 декабря Хик получила звонок с просьбой срочно приехать и именно сегодня. «Я боюсь, что наш праздник разрушен», – сказала ей при встрече президентская жена. Когда-то Хик недоуменно спрашивала Элеонору в письме: «Ты, в самом деле, думаешь, что Гитлер пошлет три тысячи самолетов бомбить Англию?» Теперь герой «Битвы за Британию» собственной персоной квартировал в Белом Доме и вызывал крайнее раздражение Элеоноры расписанным по часам выпиванием спиртных напитков: перед завтраком – бокал хереса, перед ланчем – виски с содой, перед сном – шампанское и 90-летний коньяк. (Отметим в скобках, что отец и братья первой леди были алкоголиками, и к этому вопросу она не была равнодушной и всецело поддерживала запрет на спиртное, продержавшийся в США 13 лет до отмены его в декабре 1933 года ее мужем).

Отношения Элеоноры и Хик на протяжении ряда лет продолжали оставаться тесными. В то же время, они, говоря словами Сьюзен Квинн, трансформировались «от начальной интимности к глубокой дружбе, однако при более низкой температуре». Элеонора была погружена в дела государственные, Хик трудилась в оргкомитете Всемирной выставки в Нью-Йорке в 1939 году, в женской комиссии Демократической партии, работала над книгой о Великой Депрессии. Во время президентства Гарри Трумэна Элеонора стала председателем комиссии по правам человека при ООН и активно участвовала в сочинении ее основополагающего документа – Декларации о правах человека. Разумеется, в качестве международной персоны она много путешествовала. Увы, Хик уже не могла ее сопровождать. Здоровье никуда не годилось – она потеряла в весе около 30 килограммов, выглядела ужасно, диабетическая диета ее выматывала, и она стала тяготеть к одиночеству. Отсутствие заработка – из-за головокружений и частых кровоизлияний в глаз – тоже делу не помогало. Хик уже не могла оплачивать аренду Маленького Дома, и в конечном счете оказалась – с помощью Элеоноры – недалеко от нее в недорогом мотеле у заросшего камышом озера. Она даже снова начала писать – поучительные книжки для младшеклассников из жизни знаменитых современников.

В начале 1960-х годов она начала работать над книгой воспоминаний о себе и Элеоноре. «Контраст между миссис Р в моей книге и миссис Р сегодня – как больно!» Неутомимая Элеонора сдавала на глазах. «Я думаю, она знала, что уходит, все лето знала», – написала потом Хик. Это был конец лета 1962 года, когда они встретились в последний раз. Элеонора навестила подругу прежних дней, они сидели у нее во дворике под большим кленом. «На этот раз она оставалась со мной больше часа, и у нас была долгая, расслабленная, интимная беседа, которую я всегда буду ценить». Элеонора Рузвельт ушла из жизни в 78 лет 7 ноября того же года. Хик однажды сказала, что хочет умереть сразу после нее. Все же она прожила еще пять с половиной лет. Каждый год в день рождения Элеоноры она приходила к ее могиле и оставляла на ней одну желтую розу.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ