ВОЗВРАЩЕНИЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

90
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Мы – народ памяти…

Чёрная тетрадь переплетенных писем с войны от погибшего в 43-м моего деда Исаака Топоровского, вечно пахнущая классным журналом из-за потёртого дерматина, была нашей главной семейной реликвией всегда (возвращение к теме, поднятой А. Топоровской в статье «Белая шаль под ноги ветеранам» в «Каскаде» №236, 2005 – прим. ред.).

С годами её украсили картинкой из юбилейной газеты брежневских парадно-застойных лет. Позже ещё где-то обнаружилась неиспользованная настоящая хлебная карточка, вклеили и её. Фотография деда-героя в семье оказалось одна. В начале войны сфотографировались всей семьёй, в трафаретно стандартных позах – нарядные родители, две младшие девочки на руках у папы и мамы, старший сын – десятилетний Бенка – по серединке. Лица не очень радостные, но улыбающиеся. Один из экземпляров поставили в рамку, другой разрезали на части, чтоб поместилась в карман гимнастёрки. Он (38-летний Исаак) к началу войны был уже для войны переростком. Таких, видимо, стали брать не сразу, а только в сорок втором, когда потери превысили ожидаемые. От фотографии до гибели – всего два с половиной года, всего 35 писем. Те куски семейной фотографии так до конца и лежали в боковом кармане гимнастерки, а в то «тёплое» утро, 18-го июля 1943-го года запачкались кровью. Парень, тоже из Баку, уцелевший в том бою, принёс их семье с подробным описанием места захоронения. Но ни имени того парня, ни того описания в анналах семейной истории не сохранились.

Каждый год 9-го мая семья доставала тетрадь-реликвию, облокачивали её на столе на вазу с красными гвоздиками и ждали теле-«минуты молчания».

Бабушка Сима, овдовевшая в том 43-м, никогда не вышла замуж. С тремя детьми, без профессии, совсем на себя махнула рукой. Её никто и не звал замуж. Хотя нет, в 47-ом приехал Илья, младший брат погибшего мужа, хотел по старой еврейской традиции жениться на вдове брата. Она, смеясь, отказалась. Она всегда смеялась и смешила окружающих. 9-ое мая не справляла. Чёрную тетрадь в руки не брала. Фотографию погибшего мужа увеличивать не стала. А вот в начале августа (9-го ава, в Тишебёв, национальный день траура еврейского народа — день, когда были разрушены Первый и Второй Иерусалимские храмы), каждый год украдкой доставала из шифоньера суконный талес, ставила на него блюдце с поминальной свечой и шептала поминальную молитву. Это был день разрушения и Её Храма…

Так бережно хранимая черная тетрадь дожила до нашего отъезда из СССР, благополучно прошла все таможни и поселилась в семье Топоровских, но уже в Америке. Её листали и рассматривали ветераны и коллекционеры. Хотели купить, просили продать, подарить… Не продали и не подарили. Подробно и скрупулезно содержание тетради не изучал никто.

Извещение

На последнюю страницу тетради вклеили Извещение о гибели. Единственный официальный документ с подписью и печатью. В извещении было указано, что призванный в 42-ом из Баку Топоровский Исаак Пинхасович родился в деревне Стёблив, Черкасского района, а также где погиб и где похоронен. Две последние из девяти строчек извещали, что это документ для возбуждения ходатайства о пенсии /соответственно приказу НКО #138.

Так появилась ежемесячная пенсия, вдове и троим детям, в размере 160 рублей до денежной реформы 1961-го года и 16 рублей после. Этих денег «хватило» бабушке, чтоб прожить в маленькой конуре, которую трудно назвать квартирой, длинную и сложную жизнь до смерти в ноябре 1974-го года. То есть тринадцать с Ним и тридцать один без Него. Как-то смогла вырастить и выучить всех троих детей, дождаться четверых внуков, купить старшей внучке (то есть, мне) место в первом ряду балкона крохотной бакинской синагоги, на 50 лет вперёд, где в праздники оно всё равно было занято, а в будни пустовал весь зал, и завещать сыну Бенке (то есть моему папе) написать на Её надгробном камне имя погибшего мужа и дату гибели…

Завещание выполнили. Казалось, надпись на мраморе упокоила душу погибшего и успокоила души живых. Содержимое, вклеенного в черную тетрадь извещения, больше не читали, как и содержимое писем, но бережно хранили.

Перед отъездом в иммиграцию извещение легализовали для ОВИРа, после чего оно окончательно превратилось из документа в раритет семейного музея. Музея величиной в тетрадь.

В 2003-м старшая внучка из Америки (то есть я) приехала в Москву в гости, и встретилась с двоюродным братом Ильёй из Израиля, работавшим в Москве на ответственной должности в Посольстве Израиля. После более чем 20-летней разлуки не могли наговориться. Когда заговорили об общем деде-герое, то оба стали сетовать на то, что надпись на памятнике бабушке в Баку – это самообман. И решили, во что бы то ни стало найти могилу…

На долгий поиск ушло 6 лет. Поиск почти увенчался успехом. Место гибели – на границе между Курской и Орловской областью, восточнее деревни Марфинка, братская могила – в селе Нижний Даймен. У могилы даже есть паспорт, в паспорте все 425 имени погибших в том бою, включая Топоровского И.П., но на памятной доске только 113 имён, не включая Топоровского И.П. То ли не уместились, то ли…?

 Марина и последний бой

 Последний бой за право быть в списке погибших не только в паспорте могилы, но и на мраморной доске продолжился ещё 2 года.

Соучастников сражений было много: случайные посредники, готовые за небольшое и не очень небольшое вознаграждение просто добавить одно имя на памятнике, официальные лица, извиняющиеся за отсутствие достаточных средств, вежливо отсылающие, грубо отвечающие, Иван на Петра кивающие, отбой в трубку дающие, удивлённо пожимающие плечами, пальцем у виска вертящие, глаза закатывающие, насмешливо улыбающиеся…

Настоящей оказалась только одна, работающая в местном Военном Комиссариате Курской области Крестинина Марина Николаевна. Она выслушала, ничего не попросила, ничего не обещала, не стала хвастать своим личными участием в деле, чтоб сделать должницей заокеанскую даму. Она написала родное и тёплое письмо, которое сразу вселило надежду. Она, не переспрашивая, сразу поняла, что не достаточно добавить одно имя, только ВСЕ найденные и выясненные за эти 49 лет со дня появления мемориала на центральной усадьбе Сельского совета в 3-х км от деревни Марфинки. Так нас стало двое одержимых, против всех остальных.

Не только окружающие считали идею утопической, я и сама боялась поверить. А Марина, вернее Мариночка Николавна продолжала пересылать и вручать мои письма по инстанциям. Храни Её Бог и спасибо Ей огромное!

На юбилей папы (того самого Бенки) я вручила фотографию белого 3-х метрового воина из гипса, стоящего на месте захоронения, с уже стертыми 113-ю именами на доске под скульптурой и сопроводительное письмо от Марины Николаевны, Это был печальный, но очень дорогой подарок. Наверняка, даже свято верящий в возможности дочери, папа не предполагал, что спустя всего лишь год от той же Мариночки Николавны, придут другие фотографии. Реконструированный, покрашенный бронзой Солдат, дорожка, бордюр, ограда, две огромные мраморные доски, золотыми буквами высеченные ВСЕ имена, в алфавитном порядке, и крупным планом, на отдельной фотографии, чтоб разглядеть и не сомневаться – красноармеец Топоровский И.П.

Новый, Красивый, Величественный памятник!

 Желание не откладывать поездку в Курскую область до 70-летия сражения под деревней Марфинкой и у меня, и у папы возникло сразу. Это и понятно. За эти 69 лет было столько круглых юбилеев, столько торжественных радостных и грустных дат. Множество братских и солдатских могил, ассоциирующиеся в нашем сознании с потерянной, казалось не существующей могилой отца и деда, на которые мы возлагали цветы или камешки в разных городах и странах, как камень на сердце давили от стыда и боли. А кто возложит цветок или камешек на настоящую могилу… Ехать и как можно скорее. Но! Именно в момент вручения папе фотографий… мне вдруг до боли захотелось (впервые) прочитать, досконально изучить и постараться прочувствовать, понять, угадать между строк эти письма в Чёрной тетради.

Почему только теперь? Ведь эти письма хранятся в нашей семье всю мою сознательную жизнь. Может потому, что теперь не стыдно было бы смотреть деду в глаза, и соответственно не стыдно читать эти письма…

Письма

 «… Я не просто прочёл, я как путник прошёл то письмо…»

(Константин Симонов)

Расшифровка и осмысление этих писем достойны романа о местечковом еврее, пережившем погромы, революцию, генерала Деникина, закрытие Суконной фабрики в Стёбливе, на которой работали и отец Пинхас, художником по тканям, и братья отца и сам юный Исаак там выучился ткацкому делу. Когда красные громили фабрику, всё фабричное имущество валялось на улицах. Маленький старый ковроткацкий станок, даже станочек подобрали в дом. С ним переехали в Белую Церковь, всю неделю всей семьёй ткали коврики, а по воскресеньям ездили на ярыд «базар» продавать. Там и познакомились с детьми почтенного Шаи Янкелевича Когана из местечка Жашкова, Симой и Наумом. Сима, в отличие от Исаака не слыла первой красавицей Жашкова, и семья не слыла богатой, зато почтенного Шаю уважало всё местечко. Как положено левиту, он сидел в жашковской синагоге рядом с Арон-Койдешем (шкафом для хранения Торы), лицом к молящимся. Почтенный Шая собирался с семьёй уезжать в Баку, Исаак посватался к Симе и вместе со всем семейством стал собираться в Баку. Маленький ткацкий станок взял с собой, он кормил всю семью до самой войны, а потом простоял на подоконнике в бакинской квартире-конуре на улице Полухина до самой похоронки.

Самое невероятное, что между строк в этих письмах пересеклись судьбы двух моих дедушек никогда не встречавшихся в жизни. Второму (с маминой стороны) Борису Ароновичу «повезло», он не погиб на войне, у него начался туберкулёз, и его комиссовали. Он, музыкант-самоучка и профессиональный парикмахер, как бы теперь сказали, «в одном флаконе «Шипра» дожил до 70-ти, тихо харкал кровью и терпел унижения и обиды за всё и от всех. Над ним подшучивали, его футболили из парикмахерской в парикмахерскую, из смены в смену, он не жаловался, не хныкал, был всем доволен. Он явно стеснялся того, что не прошёл через войну и не имел боевых орденов. Его, единственного деда, я единственная внучка обожала. И вот, прочитав письма, я обнаруживаю, что над красноармейцем Исааком Топоровским, немолодым местечковым евреем с выраженным еврейским акцентом, несмотря на высокий рост, и наработанные ткацким станком мускулы, там, на фронте насмехались точно также, если не хуже. Футболили из части в часть, из города в город, с одного фронта на другой…, его «переростка» не воспринимали всерьёз. 35 писем из разных городов, где он оказывался, не зная куда едет (куда везут). Он настолько не был готов и не разбирался в войне, что безропотно шёл из военно-воздушной дивизии в пехоту или в разведку. Он везде был неуместен и везде старался быть полезным. При этом по-собачьи тосковал по своей семье, на фоне ужасов фронта думал только о том, как они там… и тоже не жаловался. К молоденьким мальчикам относился, как к своим младшим братикам, которые тогда тоже были где-то на фронте. Стрелял плохо, над ткацким станком испортил глаза. Зато после боя выносил с особым самозабвением по собственной инициативе не только раненных, но и убитых. И уж совсем тайно над каждым молился. И в письмах, обходя цензуру на идиш (русскими буквами) просил всех своих молиться за победу. В страшном бою за Марфинку 17 июля 1943 г. он уцелел, о чём сообщил в последнем письме. А ранним утром уже 18-го июля пошёл один искать на поле, может быть, ещё живых и… подорвался на мине. Недописанное письмо, запачканные кровью куски той семейной фотографии принёс вдове и детям однополчанин-бакинец в 1946-ом.

А к внукам и правнукам незримо, но почти осязаемо, красноармеец Исаак Пинхасович Топоровский вернулся только в 2012-м. И вернулся с Победой.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ