РАВВИН И ВОЙН...

РАВВИН И ВОЙНА

54
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Окончание. Начало в #514 

IV

«…слушай, Израиль! вы сегодня вступаете в сражение с врагами вашими, да не ослабеет сердце ваше» (Второзаконие 20:3)

Накануне Шестидневной войны Шломо Горен и его жена были далеко за границей. Заграницей была Австралия, а поводом для визита, приуроченного ко Дню независимости Израиля, были встречи с местной еврейской общиной, сбор средств для еврейского государства и прочие положенные в таких случаях вещи. Но вскоре стало ясно, что на Ближнем Востоке вот-вот вспыхнет война, рабби Горен объявил о скором вылете на родину, а на прощальной встрече с перепуганной австралийской аудиторией пообещал: «Нам будет ниспослана честь освобождения Иерусалима и возвращения к нашим святым местам, а мне – помолиться у Стены и на горе Синай».

По возвращении он немедленно поехал в генштаб к Ицхаку Рабину. У того была к нему нешуточная просьба: два министра от религиозных партий категорически выступают против войны, причем один из них, министр внутренних дел Моше Хаим Шапира, пользуется огромным влиянием на главу правительства Леви Эшкола. Надо их уговорить, сказал Рабин, и Горен дал согласие встретиться с обоими главными оппонентами. Он съездил в армейские части, поговорил с командирами, а потом вернулся в Иерусалим. Отчего ты против, спросил он Шапиру, вся страна ждет, Эшкол готов к войне, а ты его не пускаешь. А Рабин сказал тебе, что война будет выиграна? Мне-то он сказал, что не уверен в победе. Так зачем же мы будем рисковать Государством Израиль, если начальник штаба – и не уверен… Опять Горен едет к Рабину. Ты, что, сказал, что не уверен в победе? Как же ты можешь требовать, чтобы мы начали войну? Я-то уверен, что мы победим, но меня разнес Бен-Гурион. «Бен-Гурион сказал ему, что он ставит под угрозу всю страну; что он не должен был объявлять всеобщую мобилизацию; что теперь все арабские страны знают о том, что все наши силы мобилизованы для войны. И как это мы собрались на войну без воздушного прикрытия со стороны хоть одной из сверхдержав?!» После этой самой взбучки у Рабина и случился нервный срыв, он впал в апатию, армия рвется в бой, а у него, видишь ли, апатия. И Горен позвонил командующему ВВС Моти Ходу, чтобы спросить, а он-то уверен в победе. Абсолютно, ответил тот, мы покончим с ними за несколько часов. «Я вернулся к Моше Хаиму Шапире и тем, кто его поддерживал, и сообщил им, что командир танковой бригады сказал, что через 48 часов мы будем у Суэцкого канала, а командующий военной авиацией пообещал за несколько часов разделаться с египетской. Оба министра были удовлетворены моим сообщением и согласились проголосовать за назначение Даяна министром обороны». И в ближайшее воскресенье решение о вступлении в войну было принято. Всю ночь после этого рабби Горен провел в генштабе, где вместе со своими помощниками разрабатывал планы распределения по родам войск персонала “хевра кадиша”, для того чтобы погибших хоронили в согласии с еврейскими обычаями.

Еще со времени Синайской кампании 1956 года Шломо Горен положил за правило не сидеть, когда идет война, в своем офисе, а быть там, где солдаты. И еще тогда он решил: если опять придется воевать, то он присоединится к тем частям, которые будут наступать на Газу. Некогда именно здесь издевались филистимляне над плененным Самсоном, и именно здесь в огромной зале взмолился он Богу, чтобы дал Он ему сил отмстить за один из выколотых врагами глаз его, и смилостивился Бог, и сотряс Самсон подпиравшие потолок два столпа, и обрушил его на филистимлян. Но комментаторы Торы спрашивают, а что же насчет другого глаза. Вот рабби Горен и думал, что сам он символически, конечно, и будет этим мстителем.

И вот Шестидневная война, южный фронт – именно Газа. «Я должен перейти линию прекращения огня вместе с первой же ротой, сказал я командиру бригады. Он возразил, что для этого необходимо разрешение начальника штаба. Никакого разрешения не надо, ответил я. Я поеду в первой же машине. Именно это я и сделал. Еще я взял с собой свиток Торы и шофар. В четыре часа пополудни в тот самый момент, когда боевая машина, в которой я находился, пересекала границу, в нее попал артиллерийский снаряд. Попадание было прямым, и все, кроме меня, были ранены». Осколок попал в шею водителю, и он истекал кровью. Рабби Горен перевязал раненого носовым платком и под огнем потащил его за собой в поле. Хорошо, что военные медики приехали быстро, и все раненые смогли эвакуироваться. Но Горен сказал, что он останется, только попросил одного из раненых одолжить ему каску – его форменная фуражка сгорела, равно как и шофар. И вот он остался в поле один со свитком Торы, вырыл каской ямку, достаточную для того чтобы спрятать голову и укрыть Тору, и залег. Над его головой свистели пули. «Я был уверен, что живым мне оттуда не выбраться, и думал, что если попаду в следующий мир, то приду туда со свитком Торы в руках». Он лежал и читал молитвы, время шло, спустились сумерки, стрельба прекратилась, и тогда он поднялся и пошел к своим. Когда солдаты увидели его, они не поверили своим глазам. Потом рабби Горен отправился на командный пункт и там узнал, что началась битва за Иерусалим.

…Тебе дана историческая возможность освободить Иерусалим и Храмовую гору, а ты стоишь и ничего не делаешь, кричал бригадный генерал Шломо Горен на полковника Мотту Гура. Я беру на себя ответственность за последствия, пошли брать Старый Город вместе. Если тебя остановят, я пойду в тюрьму вместе с тобой. Освобождение Иерусалима стоит того, чтобы за него умереть. «Два часа я пытался убедить его проигнорировать приказ правительства, но ничего не помогало». Но утром рабби Горен узнал, что правительство отменило прежнее решение, и Гуру поручено штурмовать Старый Город. «Я бросился бежать к Львиным воротам. Батальон парашютистов рассыпался по обе стороны дороги, потому что она находилась под непрерывным огнем артиллерии. У самих Львиных ворот застрял горевший автобус, и там еще стоял без движения наш танк. Вдруг я услышал голос командира батальона: “Рабби Горен, тебя же так убьют. Иди с нами и держись ближе к стене”. Но я чувствовал себя, словно в полете. Я продолжал идти по самой середине дороги. Справа от меня обнимала стену одна рота парашютистов, а слева – другая. “Подойди к рабби Горену и оттащи его к стене”, – крикнул командир батальона командиру роты. “Я здесь старший по званию, – ответил я. – Не смейте применять ко мне силу“».

Согласно еврейскому закону, когда евреи идут в бой, они трубят в трубы или шофары: «…И когда пойдете на войну в земле вашей против врага, наступающего на вас, трубите тревогу трубами, – и будете воспомянуты пред Господом, Богом вашим, и спасены будете от врагов ваших» (Числа 10:9). Свой шофар у рабби Горена сгорел, и он одолжил другой у тестя. И когда солдаты достигли Львиных ворот, он начал трубить в шофар. Он трубил и звал солдат за собой. Так они поднялись на Храмовую гору, где уже был Мотта Гур. И там 28-го ияра 5727 года главный военный раввин произнес короткую речь. «Мечта поколений сбылась у нас на глазах. Город Бога, обитель Храма, Храмовая гора и Стена, символ спасения нашего народа Мессией, были освобождены сегодня вами, героями Армии обороны Израиля. Сегодня вы исполнили обет поколений: “Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня десница моя…”». Он закончил читать свою речь и сказал солдатам, чтобы они спели на Храмовой горе гимн Государства Израиль. И на тебе! Они отказались. И запели песню «Золотой Иерусалим», которую он еще не слышал – она первый раз прозвучала за несколько недель до войны, 15 мая 1967 года.

А теперь, под гром победы, к Стене! Рабби Горен и еще несколько солдат через ворота Муграби поднялись по лестнице, ведущей к Стене, и уперлись в запертую на цепь и висячий замок калитку. Какие еще калитки сегодня! Навалились, надавили – и вот Она! Как во сне, воззрился на нее Шломо Горен, и тут вдруг откуда-то возник араб и предложил ему стул. И он опять произнес молитву, и опять затрубил в шофар. А это еще что? Во время Мандата с левой стороны Стены был стеклянный ящичек со свечами для йорцайта. А теперь там на керамической плитке на арабском и английском написано Al-Buraq, имя лошади Мухаммеда, на которой он вознесся из Иерусалима на небо. Реакция рабби Горена была мгновенной – удар прикладом «Узи», и кощунственный знак сбит. «Я вернулся на Храмовую Гору и спросил Мотту Гура, был ли он когда-нибудь в Куполе Скалы. Я приказал ему взять с собой саперов, на случай если мечеть заминирована. Я также сказал, что хочу войти в нее со свитком Торы и шофаром. Такая возможность бывает раз в жизни, потому что при обычных обстоятельствах евреям туда входить нельзя, ибо там стоял Храм и, прикасаясь к мертвому, мы становимся нечистыми. Однако во время войны, когда мы должны проверить, есть ли там взрывчатые вещества, она рассматривается как завоеванная территория и вход разрешен». Подоспели саперы, ворота были взломаны, рабби Горен, словно в фантастическом сне, вошел, протрубил в шофар, прочитал несколько псалмов, а потом вновь вернулся к Стене. «Тысячи людей скопились на ее узкой площади, и все присоединились ко мне, произнося “галель” (праздничная молитва), которая продолжалась долго. Солдаты были голодны, и я сказал моему шоферу, чтобы он достал все кексы, которые были у меня в джипе, и раздал солдатам у Стены и на Храмовой горе, так как у них уже несколько дней не было нормальной еды. После этого мы спели государственный гимн. Так мы завершили празднество у Стены».

Главная каббалистическая книга «Зохар» содержит пророчество, что когда закончится изгнание и дети Рахели придут к могиле своей праматери, то это произойдет в полночь. «Когда я ночью приехал к могиле Рахели, – рассказывает рабби Горен, – было четверть двенадцатого. Я увидел, что врата заперты тяжеленной цепью, и не смог войти внутрь. Я сказал своему шоферу, чтобы он принес из машины плоскогубцы, и мы начали ломать цепь и замки. И это заняло у нас около получаса». Они вошли сначала в первую комнату, там были английские и американские сигареты, бутылки с газировкой, это было что-то вроде киоска. А вот следующая комната, собственно гробница, была заперта, дверь была низкая, очень толстая, и никакого ключа. Раздосадованный, рабби Горен вышел наружу и стал соображать, что делать дальше. И тут на дороге что-то звякнуло. Нагнулся – и это был ключ. Оказалось, что сторож-араб, живший неподалеку, услышал шум и решил оказать любезность. Когда израильтяне открыли внутреннюю дверь, на часах была как раз полночь. Шломо Горен возложил руки на надгробие и произнес стихи из пророка Иеремии: «Так говорит Господь: удержи голос твой от рыдания и глаза твои от слез, ибо есть награда за труд твой, говорит Господь, и возвратятся они из земли неприятельской. И есть надежда для будущности твоей, говорит Господь, и возвратятся сыновья твои в пределы свои». (Иеремия 31:15-16).

«Когда мы подъезжали к Хеврону, я увидел белые флаги над всеми домами по дороге. Я понял, что войны здесь не было. Ни одного иорданского флага, и ничего не надо было бояться, и никаких причин для страха – мы вступали в Хеврон победителями, без боя или даже единого выстрела». Так получилось, что рабби Горен оказался первым израильским военным, достигшим Хеврона. Первоначально израильтяне полагали, что город будет сопротивляться, и главный военный раввин, напутствуя солдат двигавшейся туда бригады, подчеркивал, что им придется «сражаться с самыми ужасными и дикими убийцами. Они творили все погромы в стране и именно здесь, где мы с вами сейчас стоим, убили 164 наших бойца, после того как они сдались и сложили оружие»; и не надо забывать, что у рабби Горена были к арабам Хеврона свои счеты: ведь 20 лет назад он, еще двенадцатилетний, специально отправился учиться в тамошнюю ешиву как бы в моральную отместку за кровь перебитых в 1929 году ее учеников и преподавателей. Он жаждал возмездия и так подгонял водителя своего джипа, что обогнал армейские части. И вот они на подступах к Хеврону – и никакого сопротивления, улицы пусты, тишина и безлюдье. Вдруг водитель увидел иорданский флаг в окне. Я должен снять этот флаг, сказал ему рабби Горен, возьми «Узи» и прикрой меня. Тебя убьют, давай я пойду, возразил тот. Ты еще молодой, был ответ, ты еще должен обзавестись домом и семьей, а я свою жизнь прожил и будь что будет. Поднялся на второй этаж, оттуда на третий, снял флаг, сказал салам алейкум жильцам и поехал дальше.

На главной улице Хеврона с балконов свешивались белые простыни. «Я решил дать им знать, что наша армия уже взяла Хеврон, хотя на данный момент она была представлена только мною и моим джипом. В середине города было возвышение, где обычно стоял регулирующий движение полицейский. Я поднялся на возвышение, взял “Узи” и выпустил из него в воздух целый магазин». И вскоре ему пришлось еще пострелять. Достигнув Пещеры Патриархов, он обнаружил закрытые ворота, внутри были слышны голоса, он потребовал отворить их, но ему ответили, что у них нет ключа. Не хотят открывать – ладно! Вновь в дело пошел «Узи», и до сих пор на воротах видны следы от пуль, которые арабы и сейчас называют «дырками рабби Горена». Но толку не было, пока, через три часа, к Пещере не подъехал первый израильский танк и над ним развевался самодельный флаг – простыня с нарисованной на ней звездой Давида. Шломо Горен забрался на танк, снял флаг и повесил на флагшток перед входом. Потом он взял у солдат лом и с его помощью выдрал все петли, на которых держались ворота. И вошел в Пещеру, и протрубил в шофар.

После того как управление Храмовой горой было передано министром обороны Моше Даяном Вакфу, мусульманскому совету, рабби Горен забеспокоился, что та же участь может постигнуть и Пещеру Патриархов. Он решил срочно создать ситуацию свершившегося факта и ночью завез в Пещеру свиток Торы и “арон кодеш” – ковчег для нее, ее печатные издания и молитвенники-сидуры, а также мебель, и более или менее оборудовал помещение. Через несколько дней Кнессет устроил торжественный завтрак в честь победы, куда были приглашены высшие офицеры, участвовавшие в войне. Во время празднования к рабби Горену неожиданно подошел Даян и сказал ему, что передал Вакфу управление Пещерой Патриархов. Кто дал тебе право это делать, возмутился Горен, разве это твоя частная собственность? Это то, что я решил, ответил Даян и назвал три вещи, которые Горену надо будет сделать. «1. Снять флаг, который я там повесил, потому что это местонахождение арабской мечети и неподходящее место для флага. 2. Убрать “арон кодеш” и свиток Торы, потому что здесь не синагога для еврейских молитвенных церемоний. 3. Издать приказ, что любой еврей, который хочет попасть в Пещеру Патриархов, может подняться только до седьмой ступеньки и молиться там, а если он хочет войти внутрь Пещеры, то должен снять обувь, потому что входит в мечеть». Тут Шломо Горен взорвался. Передать Пещеру Патриархов арабам! Еврейскую святыню! Там погребены отцы и матери нашего народа! Там начиналось царство Давида! За нее бились наши солдаты! Кто дал тебе право отбросить все это и отдать ее арабам! В ярости Горен покинул Кнессет, а потом пришел в офис Даяна и сказал ему: «Так не может продолжаться. Я смирился, когда ты отдал Храмовую гору мусульманскому Вакфу. Я должен был поднять вселенский шум по этому поводу, и я сожалею, что этого не сделал. Но сейчас так не будет. Тебя навечно проклянет весь еврейский народ. Ты станешь самым проклинаемым человеком в еврейской истории». И еще он сказал Даяну, что не подчинится приказу убрать “арон кодеш” и “сефер Тора”. Что касается флага, то хотя он и против его снятия, но если Даян хочет, пусть снимает. После этого разговора он написал тому письмо, в котором еще раз подтвердил свою позицию. На следующий день рабби Горен получил письмо от начальника штаба Рабина с информацией, что первый пункт распоряжения министра обороны остается в силе, а исполнение двух других откладывается «до дальнейшего уведомления». Фактически это означало победу Горена. На следующий день в Хеврон приехал посланный Даяном офицер для снятия флага. Сделав это, он отправился обратно в Иерусалим и по дороге погиб в автомобильной катастрофе. Раньше Горен хотел попросить у него флаг в качестве сувенира, но к вдове он решил с этим не обращаться.

Шломо Горен оставался на военной службе до 1971 года, был главным раввином Тель-Авива и главным раввином Израиля. Он умер 29 октября 1994 года.

В книге «Энергией и силой» помещен очерк «Шломо и Давид» о взаимоотношениях Горена и Бен-Гуриона, написанный д-ром Цви Цамеретом. «Так же как многие евреи, – сказано в ней, – помнят Бен-Гуриона из-за противоречивых ситуаций, в которые он был вовлечен с 1960-х годов и далее, и порой забывают громадный долг перед ним за его достижения на начальных этапах создания Израиля, так же многие помнят рабби Горена из-за его экстремистских взглядов в последние годы жизни. Слишком мало подчеркивается его величие как выдающегося знатока Торы и необыкновенного духовного лидера, а также его огромное мужество; недостаточно оценено его решающее влияние на формирование Армии обороны Израиля, ставшей главной опорой единства израильского общества… Во время его звездных дней – в период бытности главным военным раввином – он был маяком для мечтателей, воинов и строителей. Он создал галахические законы для армии Государства Израиль и сделал ее единой и еврейской. За это рабби Горен заслуживает уважение еврейской нации во всем ее многообразии».

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ