22
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

От редакции: Поздравляем всех с Праздником Пурим, который в этом году начинается в субботу вечером 11 марта и завершается вечером в воскресенье 12 марта.Esther ЗА НАШ И ВАШ ПУРИМ!

Признаюсь, в первые годы жизни в Израиле из всех еврейских праздников меньше всего мне был симпатичен Пурим – если не сказать большего.

Сама история, связанная с этим праздником, вызывала у меня отторжение. Ведь о чем, по большому счету, идет речь? О том, что мы, евреи, подложили царю в постель нашу девушку, а затем, через эту самую постель, к нам пришло спасение от маниакального антисемита. Нехорошо как-то получается. Унизительно. И как-то не очень совпадает с нашими представлениями о том, как должна себя вести порядочная еврейская женщина.

Через какое-то время я уже был знаком с несколькими комментариями к “Книге Эстер”, а также с устными преданиями, призванными всячески затушевать ее прямой смысл, но мое отношение к Пуриму от этого не менялось. И уж само собой я был не в состоянии понять, почему этому празднику отводится такая роль в еврейской традиции. С какой стати прослушивание “Мегилат Эстер” считается одной из важнейших заповедей, и ради того, чтобы услышать чтение этого свитка, священники должны отложить службу в Иерусалимском Храме. В общем, бред какой-то…

Как ни странно, понимание того, что же такое Пурим для евреев пришло ко мне во время беседы с одним из бывших узников концлагеря.

Разумеется, я и до этого знал, что в нацистских гетто и концлагерях праздновался Пурим, и даже разыгрывались пуримшпили. И это тоже было для меня “умонепостижимо” – как можно было праздновать Пурим, осознавая, что план Амана, по сути, удался?!

Но услышанная мной история о том, что произошло в Пурим 1944 года в одном из лагерей смерти, была все же особенная.

Когда уже был дан отбой, и все обитатели барака улеглись спать, вдруг раздался чей-то голос:

– Евреи! Поздравляю – сегодня Пурим! Да подымайтесь же вы!

При неясном свете то ли коптилки, то ли чего-то подобного евреи окружили стоявшего в центре барака молодого раввина, который продолжал вдохновенно вещать:

– В каждом поколении на нас поднимается новый Аман. В нашем поколении этого Амана зовут Адольф Гитлер. Но те, кому Бог даст счастье выжить, еще увидят позорный конец его и всей его своры! Так давайте же петь и веселиться, ибо сегодня – Пурим!

Наутро всех обитателей барака выстроили на морозном плацу.

– Как нам стало известно, – сказал офицер СС, – этой ночью вы распевали какие-то свои песни и один из вас позволил себе оскорбительно отозваться о фюрере. Я предлагаю вам назвать его имя прежде, чем вы все будете наказаны.

Никто не пошевелился.

– Ладно, – сказал офицер, – не хотели добром, значит, назовете по-другому. Вокруг плаца бегом марш!

“Нам не оставалось ничего другого, как начать бежать, – рассказывал мой собеседник. – Если учесть, что мы едва стояли на ногах от голода, а эсэсовцы подгоняли нас плетками и дубинками, то это было адской пыткой. А вертухаи все наращивали и наращивали темп. В какой-то момент раввин захотел выйти из строя и во всем признаться, но его остановили. “Не смей! – шепнули ему. – Мы все – друг за друга!”. Вот такое с нами произошло пуримское чудо”.

– Так в чем чудо-то? – спросил я.

– Как в чем?! Во-первых, никто так и не выдал раввина. Во-вторых, во время этого адского забега ни один из нас не умер. В-третьих, на этом все кончилось. А в-четвертых, раввин оказался прав – мы еще увидели как всех “детей Гитлера” повесили – как и детей Амана.

Как ни странно, именно после этого незатейливого рассказа я, наконец, понял смысл этого праздника.

Разумеется, он отнюдь не в постельной истории. Суть его скрыта в том самом фрагменте, когда Мордехай передает Эстер через евнуха, что она должна замолвить перед царем слово за свой народ.

Эстер, как вы помните, отвечает, что вот уже 30 дней, как Ахашверош не обращает на нее внимания, а если явиться к царю без приглашения, то можно и лишиться головы.

Мордехай передает ей на это примерно следующее: “Что ж, если ты откажешься, то ничего страшного не произойдет – спасение к евреям придет каким-то другим образом. Но если ты думаешь, что ты спасешься в царском дворце, то ошибаешься – погибнешь и ты, и твои потомки”.

Или же, если цитировать буквально: “Ибо если смолчишь ты, смолчишь в эту пору, простор и спасение восстанут для иудеев из места иного. Ты же и дом твоего отца сгинете!”.

Вот она, квинтэссенция Пурима: это – праздник веры в то, что какие бы бури ни проносились над нашими головами, как бы ни развивались события, в итоге мы все равно спасемся и продолжим свой путь в истории. Сгинут же в ней как раз те, кто пытался “отмазаться”, отказаться от своего еврейства в надежде таким образом выжить и преуспеть.

Спасение придет в любом случае.

Не будет царицы Эстер – так новый Аман потерпит поражение в войне с другим Аманом и покончит с собой, как Гитлер.

Или сдохнет, как Сталин, в одиночестве, так и не успев осуществить свой план по геноциду евреев.

Или его в итоге снова, как тогда в Сузах, повесят, как это сделали с Саддамом Хуссейном.

Словом, еврею, у которого есть Пурим, уже ничего не страшно. Он как тот читатель, который, не утерпев, заглянул в конец трагического романа, и теперь точно знает, что в итоге все поженятся и все кончится хорошо. А если посередке и будет плохо, то мы, как-нибудь вывернемся – вроде тех евреев, которым если верить легенде, Аман для начала запретил употреблять, продавать и покупать яйца в праздник Песах. А ведь яйца – это основа пасхальной кухни! Так чтобы обойти этот запрет, евреи просто стали красить яйца в разные цвета и продавать их под видом овощей и фруктов. Отсюда, кстати, и берет свое начало распространенный в некоторых еврейских общинах обычай красить яйца на Пурим.

А еще Пурим, вне сомнения, праздник сокрытия. Не случайно слово “сокрытие” заложено в самом имени его главной героини; не случайно в Пурим принято устраивать карнавал и прятаться под маской, а пить так, чтобы не отличить праведника Мордехая от злодея Амана. Сам Всевышний скрыт в Пурим за кулисами, и пока длится спектакль истории, так трудно порой отгадать, кто именно скрывается под той или иной маской, кто здесь злодей, а кто – праведник, и остается лишь продолжать играть выпавшую тебе нелегкую и такую многозначную роль еврея.

Кстати, недавно я услышал от знакомой многим русскоязычным израильтянам Аси Энтовой неожиданное объяснение, почему Пурим был любимым праздником у советских евреев, и у многих возвращение к их еврейству начиналось именно с празднования Пурима.

– Во-первых, – заметила Ася, – история Пурима, безусловно, накладывалась в нашем сознании на окружающую советскую действительность и вызывала четкие параллели и ассоциации. Во-вторых, это – самый легкий еврейский праздник. Он не несет с собой тех ограничений, которые есть в Песахе, да и в других религиозных праздниках и которые так отпугивали светских евреев. В-третьих, его праздновать было безопаснее всего – за участие в пуримшпиле никого не сажали, так как видели в них что-то вроде самодеятельности. И никто из гэбэшников не понимал, что Пурим на самом деле и есть самый опасный, самый антисоветский праздник.

Таким образом, Пурим и тогда всех обманул, скрыв под маской капустника свою подлинную сущность. Так что, евреи, давайте, вставайте и идите в синагогу, чтобы послушать вечные слова “Мегилат Эстер”, а затем немного выпить и закусить.

“И эти дни памятуются и соблюдаются во всех поколениях, в каждой семье, стране и городе, и эти дни Пурим не устранятся из среды иудеев, и память о них не исчезнет у их потомков…”

Я попросили известного русскоязычного писателя Якова Шехтера и рава Бецалеля Шифа вспомнить о своем самом памятном Пуриме в бывшем СССР.

И вот что они рассказали…

Сила Пуримской молитвы. Яков Шехтер

…Михаэль ворвался в виленскую синагогу в величайшем возбуждении. До начала чтения свитка «Эстер» оставалось около часа. Глаза его бегали, рот кривился, а потное лицо раскраснелось. Он подскочил к габаю, ухватил его за рукав и, судорожно глотая воздух, еле выговорил:

– Ре-е-б Берл! Немедленно… прошу вас… прямо сейчас …я хочу сменить имя.

Реб Берл отреагировал весьма прохладно. Для начала он высвободил свой рукав из пальцев Михаэля, поправил пиджак, несколько раз проведя по нему ладонями, и только после этого спросил:

– А почему такая спешка?

– Опасность для жизни! – воскликнул Михаэль.

– А до завтра нельзя подождать? Вот будем читать Тору, вызовем тебя, и поменяешь себе имя. Только зачем это нужно? Михаэль очень красиво и достойно звучит. Моего деда звали Михаэлем.

– Реб Берл, я же объясняю, смертельная опасность! Чрезвычайные обстоятельства.

– Ну, какие у тебя могут быть чрезвычайные обстоятельства? – не повышая голоса, усомнился реб Берл.

– Послушайте! – Михаэль понизил голос и заговорил свистящим шепотом. – Полчаса назад я потерял свою сумку. Вернее, ее у меня украли.

– Если ты будешь менять имя после каждой потерянной вещи, – флегматично начал реб Берл, но Михаэль не дал ему договорить:

– Да не в сумке дело. В ней лежал второй том архипелага.

– Чего-чего? – недоуменно переспросил реб Берл.

Михаэль огляделся по сторонам и уже шепотом произнес.

– Архипелаг Гулаг, Солженицына. В сумке лежал.

– Неосторожно, – укоризненно покачал головой реб Берл. – Но не смертельно. Мало ли кто мог потерять сумку с антисоветской литературой.

– Да в том-то и дело, что в ней остался мой пропуск на «Эльфу»! – трагическим голосом вскричал Михаэль.

Михаэль работал технологом на вильнюсском заводе, производящем электродвигатели и магнитофоны.

– А вот это уже плохо, – посерьезнел реб Берл. – По-настоящему плохо.

– А я о чем говорю!

– Может, ты ее дома оставил или на работе?

– Какое на работе! – Михаэль огорченно махнул рукой. – Я пошел на рынок, завернул на минуту к реб Зусе, поздороваться, потом по рядам двинул, яблоки на «после поста» искать. Увидел классные, поставил сумку возле себя, начал выбирать. А ремень, ремень локтем прижимаю, чтоб не стащили. Вдруг чувствую – нет ремня. Обернулся – и сумки нет. Если она попадет туда… – Михаэль указал подбородком в стену, на которую всегда указывали в синагоге, пресекая ненужные разговоры. Имелось в виду, что у стен есть уши, и не символические, а электронные, причем хорошего качества.

Реб Берл помолчал с минуту, потом медленно произнес.

– Не знаю, что тебе и сказать, ингалэ. Я слышал о таком обычае, – менять имя в минуту опасности – но как это делается, никогда не видел. А у каждого дела есть свой порядок и время. Если действовать наобум, то можно навредить, а не помочь.

– Да чего там наобум! – настаивал Михаэль. – Вынесем свиток Торы, положим на биму, как в субботу, потом …э-э-э…– тут он посмотрел на реб Берла, ожидая помощи, но тот лишь пожал плечами.

– Ну, э-э-э, и скажем, что говорят в таких случаях.

– Вот я и не знаю, что говорят, – ответил реб Берл. – И свиток Торы просто так вытаскивать из арон-акойдеш не позволю. Помолиться за тебя – помолимся. И ты сам Б-га проси, чтобы все устроилось. Но свиток Торы – нет, не позволю.

Настырный Михаэль все-таки уломал реб Берла открыть арон-акойдеш, погрузился в него до пояса, приник к губами к свитку Торы и долго шептал что-то, содрогаясь всем телом.

Не успели затвориться створки арон-акойдеш, как на пороге комнаты возник реб Зуся. На его плече висела синяя спортивная сумка с надписью «Динамо».

– Мишка здесь? – спросил он реб Берла.

Тот молча указал на Михаэля, трепетно задвигающего бархатный занавес на арон-акойдеш. Услышав голос реб Зуси, он обернулся и, издав хриплый вопль, напоминающий победный клич ирокезов и бросился к нему.

– Где вы ее нашли?

– А я и не искал. Ты когда ко мне в будку пришел, сам за дверь ее и поставил. А потом убежал так стремительно, что даже не слышал, как я тебя зову.

Михаэль схватил сумку, набросил ремешок на плечо, взвизгнул молнией, быстро пробежал пальцами по содержимому и со вздохом облегчения рухнул на лавку.

Когда мы вышли из синагоги, он совсем оклемался и даже стал насвистывать какую-то песенку. До ратуши нам было по пути, а дальше пути расходились: он шел налево по Музейной, а я продолжал свой путь через площадь, к небольшой улочке, убегающей в гущу старого города. Протягивая на прощание руку, Михаэль победоносно улыбнулся и сказал.

– А ведь сработала моя молитва. Еще как сработала!

– С чего ты взял? – удивился я.

–Ты что, не видел? Не успел я закрыть арон-акойдеш, как Всевышний уже привел ко мне реб Зусю вместе с сумкой.

Крыть было нечем. Мы распрощались, Михаэль, насвистывая, двинулся по Музейной, а я побрел через площадь, пытаясь представить, чьи ноги ступали по ее выщербленным камням на протяжении стольких веков…

Это было в Ташкенте. Бецалель Шиф
За долгие тысячелетия галута не было у евреев более веселого праздника, чем Пурим, но канун того Пурима, о котором я хочу рассказать, был омрачен неприятными событиями. Наше начальство предупредили: в цех нагрянет “Народный контроль”.

Бывшим советским гражданам эта организация знакома. То есть, если не хочешь неприятностей, надо откупиться. “Народный контроль” заходил в цех, делали дежурные замечания: антисанитария, рабочие халаты грязные, мало света… Где красная комната или уголок, комната отдыха, кто ведет учет и контроль, и прочая дребедень.

Затем вся комиссия торжественно направлялась в чайхану. Там накрывался стол. Важно, чтобы был хороший шашлык, плов с бараниной и много выпивки. А напоследок самому главному совали в карман конверт. Таков был ритуал.

В нашем цеху выпускали плакаты по технике безопасности. Всякие там “Не стой под стрелой!”, “Осторожно, высокое напряжение!” и другие “шедевры”.

Требовалось, чтобы наши изделия были неподвластны руке времени. Они должны были висеть в курилке или у станка до полной победы коммунизма. Поэтому их делали из жести. Себестоимость была примерно рубль, а продавался каждый плакат по десять и по пятнадцать.

Покупали их все. Вездесущий Горелик имел свою “руку” в различных ведомствах. Они посылали разнарядки на предприятия: взять столько-то, повесить там-то. Деньги текли в наш бюджет полноводной рекой, и цех мог позволить себе иметь несколько “стипендиатов”, вроде рава Ицхака Зильбера.

Благодаря своим высоким прибылям мы сами выбирали начальство. Наш цех то шел под начало Дома культуры обувщиков, то радовал бухгалтера парка отдыха, где до нас вся прибыль заключалась в продаже билетов на бильярд и карусель. Один из “портов приписки” носил длинное название – “Узбекохотрыбак-союз”.

Для солидности мы взяли в директора русского человека по фамилии Юдин (не смейтесь!). Прежде он занимал немалый пост в органах, но, наверное, вылетел за пьянство. Пить он начинал с самого утра, постепенно краснея, как помидор.

Однажды он заявил, что нам, как солидной организации, нужен свой парторг. Есть у него на примете хороший парень по фамилии Лебедев. Возьмем его, вреда не будет. И вреда действительно не было, пока друзья не поругались.

Как-то раз к Горелику приходит слегка взволнованный рав Зильбер и говорил: “Эти два гоя матерят друг друга…”.

Реб Мендл не придал этому значения. Но когда появился Юдин, причем бледный, как покойник, наш бригадир понял, что тучи сгущаются.

Юдин сказал: “Евреи, этот гад обещал нас заложить. Он уже сидит и пишет, куда надо…”.

Если Лебедев пишет донос, надо готовиться серьезно. Приготовили конверт потолще. На всякий случай Шолом-Бер Горелик составил какие-то таблицы, что, мол, цех работает по воскресеньям и выдает на гора больше продукции.

Пурим в цеху решили справить особенно торжественно. В обеденный перерыв накрыли стол белой бумагой. Все мужчины сели за стол. Каждый принес из дому вкусные еврейские блюда. Было много рыбы, наши женщины напекли пироги, домашние соления.

Первым взял слово реб Ицхок Зильбер. Он поднял стакан (другой посуды просто не было):
– Я уже рассказывал о своем Пуриме в лагере. Призываю всех читать псалмы.
Затем он рассмеялся:
– Благодаря Сталину я выучил наизусть всю книгу Тегилим. Верно, положение у нас тяжелое. Но не спешите нас оплакивать. Аман тоже успел разослать приказы об уничтожении евреев в сто двадцать семь областей. Б-г еще поможет. Потому что сказано: “Не дремлет и не спит Страж Израиля”. А Лебедев не более чем человек, “басар ва-дам” (буквально “плоть и кровь”, то есть простой смертный). С такими же словами я выступил в лагере. Это было вечером в Пурим, а наутро меня разыскал один из заключенных:
– Ицхак, знаешь, вчера ты хорошо сказал.
– Что я хорошо сказал?
Я уже и забыл к тому времени.
– Ну, как же? Ты сказал без десяти восемь, что Сталин не более, как плоть и кровь, и мы не знаем, что будет с басар вадам через полчаса. А сегодня один вольный инженер шепнул, что слышал по немецкому радио: в ночь с двадцать восьмого на первое в восемь часов двадцать три минуты у Сталина произошло кровоизлияние в мозг, и он потерял речь.
В молодости я слышал, как читают Тегилим по теамим (нотам), но потом забыл. Даю десять тысяч рублей тому, кто мне напомнит. Лехаим, идн! Давайте выпьем, лехаим. И скажем вместе “Аль ганисим”. Б-г нас любит. Мы всегда должны ждать Машиаха, каждый день.

Реб Ицхок быстро перекусил и позвал своего ученика Лозика Горелика на очередное задание. В это время забегает Юдин снова весь белый как стенка и говорит:
– Лебедева разбил паралич. Все, что он успел сказать жене, – это “нельзя начинаться с этим народом”.

Когда реб Ицхок вернулся, говорил реб Залман Клайн:

– Я слышал пословицу от мамы: Пурим ништ кейн йонтев, кадохес ништ кейн кренк (Пурим не праздник, лихорадка не болезнь). Сегодняшнее событие показало, что Пурим – это праздник. Во все века в разных городах мира у евреев были свои Пуримы. Сегодня и у нас свой Пурим. Лехаим, друзья, хорошего нам Пурима, удачи в делах, счастья в семье и постоянной прямой связи с Б-гом Аврагама, Ицхака и Яакова, Святой землей. Давайте споем пуримский гимн “Шошанас Яков”.

Ну, а что случилось с комиссией – народным контролем?

Все прошло, как говорят, по нотам. Но в помещении цеха мы перестарались. Там разлили бутылочку нашатырного спирта и открыли банки с лаком. Члены комиссии как пробка вылетели из цеха и возмущенно спросили у Юдина и Горелика, как люди работают в таких условиях?!

И нам всем выписали по стакану молока в день бесплатно. Мы получали на эти талоны вместо молока сливочное масло блоками. И мама взбивала молоко, масло с сахаром, смазывала мацу в несколько этажей и получался изумительный “Наполеон”.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ