ПУТЕШЕСТВИЕ В...

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ЗЭ-КА

76
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Margolin1_001Юлий Борисович Марголин родился в 1900 году в семье врача, детство и юношеские годы провел в Екатеринославе (известный в советское время как Днепропетровск) и Пинске, высшее образование получил в Берлине, где учился философии и филологии и получил диплом доктора философии. По окончании образования Марголин поехал жить в Лодзь, в Польшу, выпустил несколько книг на польском, русском («Записки о Пушкине») и еврейском языках, и в 1936 году эмигрировал в Палестину. В апреле 1939 года он – всё ещё польский гражданин – приехал в Польшу, чтобы уладить некоторые личные дела, и в сентябре того же года он должен был пуститься в обратный путь. Но в ночь на 1-е сентября Германия напала на Польшу, и Марголин очутился в мышеловке, из которой он освободился лишь через 7 лет.

Война застала его в Лодзи, откуда сложными путями он добрался до Пинска, где прожил в обстановке советской оккупации до лета следующего года. В июне 1940 года он был арестован при массовых арестах беженцев из Западной Польши, произведенных тогда во всей советской оккупационной зоне. Через 6 недель он был отправлен эшелоном на север, в район Беломорско-Балтийского канала. Здесь он вскоре получил «приговор» о заключении в «исправительно-трудовой лагерь» сроком на 5 лет за пребывание на советской территории (в Пинске!) без советского паспорта. Когда, после вступления Советского Союза в войну, советское правительство объявило амнистию польским гражданам, Ю. Б. Марголин был исключен из амнистии и отбыл полностью свой пятилетний срок – до 21 июня 1945 года. Но и после этого ему не было разрешено ни вернуться в Польшу, ни выехать в Палестину. Год он прожил в Алтайском крае, после этого, в порядке репатриации поляков, вернулся в Лодзь и отсюда, уже беспрепятственно, выехал в Тель-Авив.

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ЗЭ-КА

ЧАСТЬ I
ГЛАВА 1. СЕНТЯБРЬ 1939

Летом 39 года мы не верили в войну. Каждый из нас знал, что война неизбежна. Никто не был готов к тому, что она начинается завтра. Действительность показала, что не была готова польская армия, не была готова западная и заокеанская Демократия. Евреи города Лодзи – “четверть миллиона приговоренных к смерти людей – были готовы меньше всего. За несколько дней до катастрофы толпы демонстрантов прошли по улицам Лодзи с транспарантами: “Отобрать польское гражданство у немцев!” Проходя по еврейским улицам, демонстранты кричали: “Придет и ваша очередь, евреи!”… Две недели спустя Лодзь была в руках немцев.
Накануне войны поляки объясняли корреспондентам французских газет, что Польша достаточно сильна, чтобы противостоять Германии без помощи Советов. Две недели спустя они приняли бы эту помощь на коленях, с цветами и триумфальными арками. Но уже было поздно. 17 сентября 1939 года Красная Армия вторглась в Польшу, как союзница Гитлера.
Тысячи людей, пребывание которых в Польше было не нужно и которые могли бы ее оставить при желании, легкомысленно оставались на месте. Массы еврейского населения оставались на месте. По одну сторону был Гитлер, по другую – весь мир. Казалось невероятным, чтобы Германия решилась воевать на два фронта.

И только вечером 23 августа 39 года стало ясно, что будет война. В этот вечер мир узнал о пакте Сталина с Гитлером. Чувство ужаса, с которым мы приняли это известие, можно сравнить с чувством посетителей зоологического сада, на глазах которых отворяется клетка с тиграми. Встают голодные звери, и дверь из клетки открыта для них. Это и было то, что “вождь народов” сделал 23 августа: спустил на Европу бешеного зверя – дал благословение немецкой армии броситься на Польшу. За этот “мудрый шаг”, в защите которого изощряются продажные перья, десятки миллионов заплатили жизнью. За преступление 23 августа Россия заплатила океаном крови и нечеловеческими страданиями. Это не был кратчайший путь к уничтожению Гитлера, но зато – кратчайший путь к разгрому Европы. В сентябре 39 года начался разгром Европы с благословения Сталина. “Вождь народов” мог быть доволен исходом своей игры, хотя первоначальный расчет его и не оправдался. “Столкновение хищников”, как назывались события 39-40 годов. В советской версии пришлось спешно переименовать в “великую оборонительную войну мировой Демократии”. Злорадная улыбка, с которой советские правители наблюдали мировой пожар, очень скоро сменилась выражением ужаса. Для нас, маленьких людей, кровью которых торгуют на политическом рынке, день 23 августа 39 года – мрачная и зловещая дата.
Между 1 и 17 сентября мы пережили патетическое зрелище крушения Польши. Государство с населением в 36 миллионов, целый мир, полный добра и зла, исторических традиций и тысячелетней культуры, обвалился как карточный домик. Война была проиграна в первые же полчаса, когда польские силы под Познанью не выдержали удара немецких танковых дивизий.
В тот первый день сентября утро в Лодзи началось нормально. Телефон зазвонил на рабочем столе в одном из кабинетов учреждения, где я был занят. Человек за столом снял трубку телефона, и вдруг лицо его побагровело, глаза расширились, и он начал кричать диким голосом в трубку: “Что, что такое?”

Я кинулся к нему: “У вас дома случилось что-нибудь?” Он бросил трубку: “Немцы бомбардировали с воздуха Варшаву, Краков, Львов… Война!”
В тот день Лодзь еще не подверглась воздушной атаке. Но на утро следующего дня нас разбудили взрывы… Над городом плыли немецкие эскадрильи треугольником. Стрельба редких зениток их не беспокоила и не мешала им… Мы могли убедиться, что небо над нашими головами уже принадлежало Гитлеру: в тот момент, когда самолеты проплывали над моей головой, я понял, что ничто не мешает им выложить бомбами любую площадь и улицу города; если они этого не делают, то это добрая воля немецкого командования. Мы представляли себе войну иначе.
На третий день воздушные тревоги следовали, не прекращаясь, одна за другой. Остановилась нормальная работа, не было нормального сообщения, не было известий о ходе военных действий, кроме немецких. Несчастье надвигалось. Ночью третьего дня, в слепой и безглазой, затененной Лодзи я наткнулся на первую безумную женщину. Сумасшедшая металась по тротуару во мраке, ломая руки, лепеча бессвязные слова. Может быть, ее семья была только что убита немецкой бомбой, и она уже не знала, где ее дом, где ее место. Лавина человеческого горя шла за ней – первой. Я не узнавал знакомых улиц мирного города, они превратились в джунгли, в их черных провалах таилась смерть.

Немцы подползали, как исполинский холодный гад, и каждый вечер доходил до нас голос Фрицше, гнусавый и медленный, ядовито-злобный, полный насмешливого торжества и угрозы. Немецкая радиопередача на Польшу начиналась с полонеза Монюшко. Эту торжественно-плавную мелодию я до сих пор не могу слышать без содрогания, как будто ее перечеркнули поперек гакенкрейцем. На рассвете пятого дня я уехал из Лодзи. Ранним утром мне позвонили по телефону: “Есть место в автомобиле. Ждем 15 минут”. В то утро немцы стояли в 50 километрах от города. Я взял портфель и вышел на улицу. Сияло яркое сентябрьское утро. “Пока доберусь до дому, пройдет, может быть, месяц, – подумал я. – Надо взять пальто”. Вернулся. Снял с вешалки летнее пальто, повесил обратно. И взял – мало ли что может быть – солидное осеннее пальто с клеймом лодзинского магазина – “Энигкайт”. С этой “Энигкайт” и портфелем, куда растерявшаяся прислуга сунула почему-то домашние туфли, я уехал из Лодзи. В отличие от других евреев я твердо знал, где мой дом. Дом мой находился в Палестине. С 1936 года моя семья находилась там, и в это лето я был в Польше на правах гостя. С Польшей связывал меня только мой польский паспорт… и сантимент польского еврея.

О патриотизме польских евреев можно говорить уже в прошедшем времени. Нет больше польских евреев. На улице Берка Моселевича живут поляки, которые обойдутся без нас и нашей привязанности. Но в то утро, когда началась моя беженская эпопея, я был искренне взволнован, и польская трагедия заслонила в моем воображении ту единственную, о которой следовало думать: трагедию моего народа. За 20 лет своей независимости Польша Легионов совершила три преступления, за которые теперь наступала расплата: три ошибки, из которых каждая равнялась преступлению перед судом Истории и человеческой совести. Первым преступлением со стороны народа, только что сбросившего ярмо национального порабощения, была его политика по отношению к национальным меньшинствам. Белорусы, украинцы, литовцы и евреи были подавлены и лишены равных прав в польском государстве. Вторым преступлением была нечеловеческая и хищная идеология польской “правой” – политический цинизм во внутренних отношениях, который в особенности после смерти Пилсудского привел к популяризации гитлеровских методов в польском обществе и исказил моральные черты польского народа гримасой антисемитизма – вплоть до сегодняшнего дня. Третьим преступлением была внешняя политика, нежелание служить обороне европейской Демократии, что выразилось в 1938 году актом постыдной измены, когда Польша помогла Германии в разделе Чехословакии и этим свила веревку на собственную шею. Гитлер использовал помощь Польши, чтобы раздавить Чехословакию, – и через год помощь России, чтобы раздавить Польшу. Тот же был метод – и тот же расчет на слепую жадность и продажный цинизм своих партнеров.

Автомобиль вынес нас из Лодзи. По обе стороны шоссе лежали рощи, поля и луга, залитые летним солнцем, лежала польская земля, живая мишень убийства. 130 километров до Варшавы нас сопровождали немецкие самолеты; экипажи бомбардировщиков рассматривали прогулку над Польшей, как безопасный и веселый спорт: городки, через которые мы проезжали, замедлив скорость, были запружены народом и сгрудившимися обозами; паника зарождалась на наших глазах. Поздней ночью начался массовый исход из Лодзи, когда десятки тысяч двинулись из обреченного города. Мы опередили эту волну на 15 часов.

В тот день, прощаясь навеки с мирным польским пейзажем, я думал о стране, которая, по словам Пилсудского, была “осуждена на величие” – но не сумела быть великой. В Шопене и Пилсудском даны два полюса польского духа: музыка Шопена – без грана твердости и мужской силы и подвиг Пилсудского, героический, но лишенный последней глубины и мировой перспективы. Между ними двумя не было настоящей середины, не было политического такта и умения творить новое, не отуманиваясь гордостью. Шопен и Пилсудский оба остались без продолжателей. Неправда, что Польша – “‘Европа второго сорта”, как сказал кто-то неумный. Польша – настоящая Европа. Мицкевич и Словацкий, Прус и Жеромский – европейцы первого ранга. Но Польша никогда не шла в авангарде, всегда это был арьергард Европы, пограничье, со всеми его недостатками и опасностями… В тот прощальный день мне были дороги ее дворы, и плетни деревень, и шпили костелов, и я желал ей выйти из страшного испытания возрожденной и свободной, действительной участницей великого демократического подъема Европы, в который я верил… Мысль о том, что Гитлер или Сталин могут выйти победителями из этой войны, даже не приходила мне в голову.

Варшава кипела, как котел, в паузе между двумя налетами. Саксонская площадь была заставлена машинами, прибывшими издалека. В гостинице “Европейская” не было мест.

(Продолжение следует)

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ