СЛОВО О ПОБЕЖ...

СЛОВО О ПОБЕЖДЕННЫХ

23
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

8 мая в Европе – День поминовения жертв нацизма. Его отмечают все европейские страны – и те, которые победили во Второй Мировой войне, и те, которые были побеждены. Отмечают вместе, не выёживаясь по поводу того, “кто кому навалял” и “можем повторить” (специально для знатоков – поправка: французы, проторчавшие кучу времени под оккупацией, в этот день именно празднуют и именно свою победу. И салюты пускают).

Сегодня в этот день мне хотелось бы вспомнить весьма своеобразных ветеранов – а именно, ветеранов побежденной страны. Немцев.

В принципе, таковых в Германии даже сегодня можно встретить довольно немало: в побежденной стране как уровень, так и средняя продолжительность жизни неизмеримо выше, чем в государствах бывшего СССР, так что старики, достигшие нынешнего минимального возраста участников Второй Мировой войны, 87 лет, встречаются в Западной Европе и, в частности, в ФРГ, гораздо чаще, чем на просторах бывшего великого-могучего. Именно поэтому мне в свое время довелось быть знакомым с некоторыми из них. Впрочем, те трое, о которых я хотел поведать, уже умерли. Мир их праху.

Первое знакомство было шапочным: старый, довольно обеспеченный, но очень одинокий дед, живший неподалеку от Кельна. Правда, сам он себя считал коренным берлинцем, хотя, опять же, родился вовсе не в Берлине, а… в Петрограде. Его семья была из числа немецких предпринимателей, поколениями живших в России и сбежавших оттуда еще до революции, в 1914 году, когда началась Первая мировая и в России патриотично настроенные люмпены рванули громить немецкие предприятия. Его мать владела какой-то небольшой фабрикой, в одночасье потеряла все и с маленьким сыном еле-еле смогла сбежать через Польшу в Берлин. Этот старик рассказывал, как в 20-е годы ходил пешком через весь город за картошкой, потому что в каком-то из районов она, по слухам, была дешевле и можно было купить на три штуки больше (их продавали поштучно). Как рабочие, получившие недельное жалование, бегом направлялись с ним в магазины, потому что по дороге эти деньги обесценивались. Как район Шарлоттенбург заполнялся русскими эмигрантами и от этого получил название Шарлоттенград. О Второй Мировой он тоже говорил – но совсем-совсем мало. Он участвовал в торжественном параде, назначенном Гитлером в Париже, а потом работал каким-то небольшим военным чином при немецком посольстве, контролировавшем коллаборационистское правительство маршала Петэна. Позже, когда немцы покатились назад, он ухитрился не попасть на фронт, а зацепился в Кёльне, где благополучно сдался американцам. Никаких военных преступлений за ним, естественно, не числилось, членом НСДАП он тоже не был – так что его спокойно отпустили, и он до пенсии доработал на небольшой дипломатической должности. Его дом был полон книг на русском языке, оставшихся от матери – раритетные издания Достоевского и Гоголя, старая православная Библия… а сам он до конца жизни тосковал о Берлине (в этот город, по его мнению, просто невозможно не влюбиться), но никогда туда не ездил: для него Берлин остался закрыт навсегда – сначала из-за Стены, потом – из-за воспоминаний.

Второй старик – тоже из-под Кельна, но уже коренной вестфалец. Его отец был известным архитектором, он впоследствии также стал архитектором и его фирма восстановила после войны едва ли не половину Кельна и окрестностей. Он был весьма богат и преумножил доставшийся в наследство капитал. Он был весьма спокоен и рассудителен в жизни – огромный, грузный, совершенно непробиваемый гранитный осколок недавнего прошлого. Лишь о двух вещах в своей жизни он сожалел просто безумно, до самых настоящих слез. Первая – то, что, когда началась война, он пошел на нее добровольцем. Он говорил: “Были ребята, которые косили, были, которые уходили в Голландию и примыкали к Сопротивлению, а я, молодой идиот, попёрся на призывной пункт и влез в это дерьмо добровольно”. Он был чемпионом своего городка по боксу – высокий, мускулистый парень 18 лет от роду. Его автоматически записали в Ваффен-СС, где он, собственно, и провоевал на переднем крае аж до самого Сталинграда. Там он попал в плен вместе со всей армией Паулюса. Война, как таковая, и была его вторым уязвимым местом: вспоминая о ней, он начинал плакать – огромный, обычно уравновешенный старик, он плакал, как ребенок. Рассказывал крайне немного – не потому, что скрывал, а потому, что не мог говорить, начиналась истерика. В плену его спасла женщина, советский врач при лагере военнопленных. После войны, вернувшись домой (опять же – он не был членом НСДАП и после того, как Нюрнбергский трибунал постановил, что Ваффен-СС не являлась преступной нацистской организацией, ее рядовых членов вывели из-под обвинения), он долгие годы пытался эту женщину найти. Не нашел.

Третьим “ветераном с той стороны”, которого мне довелось узнать, был один из моих университетских профессоров. Он занимался в RWTH Aachen европейской программой Tempus/Tacis – это была программа помощи университетам бывшего СССР, причем его объектами заботы были два киевских университета – Шевченка и Могилянка. Я работал у него в качестве HiWi или Hilfswissenschaftler, то есть – помощником из студентов. Получил это место, так как сам – киевлянин, да еще и с родным украинским языком, занимался переводом анкет. Это был совершенно феерический дед. Настоящий прусский юнкер, “фон унд цу” из древнего дворянского рода. Вступил в НСДАП в 1933 году. Был летчиком-истребителем и 22 июня 1941 года в составе эскадрильи прикрытия совершал налет на Киев (где на крыше здания штаба Киевского военного округа его встречал мой дед, вооруженный зенитным пулеметом). При Гитлере его ожидала блестящая карьера, но она оборвалась, когда был издан знаменитый приказ “о евреях и коммисарах”. Мой профессор взбрыкнул, отказался не то, что выполнять – вообще признавать этот приказ, с грохотом вышел из рядов национал-социалистов и подал в отставку из армии. Над ним устроили процесс, но гитлеровцы боялись тогда еще связываться с дворянскими семействами, так что в тюрьму он не попал, а отделался домашним арестом, который продолжался до конца войны. На Нюрнбергском суде он выступал в качестве свидетеля обвинения против Геринга.

Это был человек гигантского ума, высочайшего образования и жуткого сарказма. Он свободно разговаривал на пяти европейских языках, понимал еще штук семь (русского и украинского не знал, но спокойно шпарил по-польски). Когда я спросил у него – почему он выбрал для сотрудничества именно киевские университеты (ему предлагали МГУ и Новосибирский Политех), он ответил: “Я ваш Киев в сорок первом брал – теперь отдавать должен”. Над анкетами, которые я переводил, мы издевались часами – и было над чем. Дикое количество советской профессуры, писавшей там всяческие глупости, просто зашкаливало. Вопрос: “Владеете ли вы компьютером?”. Ответ: “Владею двумя”. Вопрос: “Какие иностранные языки знаете?”. Ответ: “Украинский со словарем”. Вопрос: “Тема вашей докторской диссертации”. Ответ: “Организация социалистического соревнования на предприятиях швейной промышленности”. Я спрашивал его – зачем вы тащите в Германию на практики и семинары всех этих замшелых маразматиков? Он говорил: “Я отлично понимаю, как и что у вас там тикает. Чтобы привезти одного стоящего специалиста, я должен пригласить десяток дармоедов”.

Однажды ко мне в гости в Ахен приехал из Израиля мой дед – тот самый, который 22 июня 1941 отчаянно пытался сбить из пулемета самолет моего профессора. Я рискнул и познакомил профессора с ним – мой дед довольно неплохо говорил по-немецки. Дед воспринял это знакомство на удивление легко и спокойно, а к концу вечера оба надрались так, что мне пришлось на такси отвезти профессора домой и сдать экономке в буквальном смысле с рук на руки. Мой дед, кстати, вернулся домой на своих двоих и уснул, сказав мне: “Вот потому мы их и победили”. Так что можно считать, что мой дед одержал над моим профессором три победы: во Второй Мировой, в пьянке и тем, что, пусть и ненадолго, но пережил его. Слава победителю, но и о побежденном я буду помнить до конца жизни.

Я это рассказал без какой-либо особой цели. Просто мне кажется, что в той или иной степени все эти люди, о которых я упомянул здесь – и победители, и побежденные – являются жертвами нацизма. А 8 мая – это день их памяти.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ