АНАТОЛИЙ ГЕОР...

АНАТОЛИЙ ГЕОРГИЕВИЧ АЛЕКСИН

51
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Меньше всего мне хочется превращаться в записного автора некрологов. Но что поделаешь, если в течение короткого времени ушли из жизни сразу, пусть и в разной степени, но в любом случае близкие и дорогие мне люди. Сначала Ион Деген и вот сейчас Анатолий Алексин, в доме которого в период его жизни в Израиле я часто бывал в качестве гостя и многие беседы с которым я помню до сих пор. Анатолий Георгиевич Алексин скончался 1 мая 2017 года в Люксембурге, на 93-м году жизни.

Алексин входил в писательскую номенклатуру бывшего Союза, был фигурой в чем-то одиозной и у многих, я знаю, в писательских кругах к нему имеется свой давний личный счет. Оправданный или нет – не знаю, судить не берусь, да и думаю это уже сейчас и не важно. Важно то, что книгами Анатолия Георгиевича Гобермана, известного всему СССР под именем Анатолия Алексина зачитывались все более или менее увлекающиеся чтением мальчишки и девчонки, а также подростки 70-х годов.

Помнится, его сказку “В стране вечных каникул” я зачитал в буквальном смысле слова до дыр. И “Очень страшную историю” – тоже. Потому как прекрасно понимал чувства главного героя к даме его сердца – мне казалось, что это почти с меня списано. А с помощью “Похождений Севы Котлова” я учился проходить на фильмы, на которые “вход до 16 лет запрещен”.

 Это уже потом были “Мой брат играет на кларнете”, “Третий в пятом ряду”, “Поздний ребенок”, “Безумная Евдокия”, “Семейный совет” и др. повести, представляющие, на мой взгляд, образец литературы по воспитанию души подростка. Он писал о таких вечных понятиях, как совесть, сострадание, подлинные любовь и дружба, и все его произведения – что там скрывать! – были чуть назидательны, но это почему-то не мешало получать от них удовольствие.

Зная, что большую часть жизни он провел за письменным столом, круг его общения был не то, чтобы узок, но и все же не очень широк, я как-то спросил Анатолия Георгиевича, откуда он брал сюжеты для такого множества произведений; кто их ему подсказывал.

“Да никто, – ответил он. – Если честно, почти все это я просто выдумывал. Из головы”.

И вот над этим вымыслом нередко обливалась слезами или до хрипоты спорила вся страна. На московском почтамте до сих пор ходит легенда о том, что письма, пришедшие на имя Алексина после выхода повести “Безумная Евдокия”, ему приходилось доставлять на грузовиках. А ведь повесть неоднозначная, ох, насколько неоднозначная! И если для кого-то Евдокия была героиней и примером советского педагога, то для меня лично примером тупой советской училки, которая терпеть не может, если у нее в классе оказывается яркая личность. Особенно, если эта личность определенной национальности.

Как, впрочем, и неоднозначна вроде бы простенькая история о брате, играющем на кларнете, в которой так легко угадываются приметы типичной еврейской интеллигентной семьи того времени.

Помню, как я лет сорок назад замер у телевизора, когда Анатолий Георгиевич вдруг произнес с экрана: “Мне тут один мальчик прислал стихи и написал, что если я их одобрю, то он продолжит писать и станет поэтом, а если нет – то бросит. Так я решил ему не отвечать, потому что если он действительно поэт, то все равно продолжит писать, а если нет – значит, ему не стоит этим заниматься”.

Было обидно, так как я думал, что своей хитростью спровоцирую Алексина на личный ответ.

Потом мы эту историю со смехом не раз вспоминали в Израиле, в который Анатолий Георгиевич вместе со своей Таней репатриировался в 1993 году.

Почти сразу после приезда он направился в редакцию газеты “Новости недели”, а через короткое время в ней начался печататься его первый роман “Сага о Певзнерах” – художественная попытка воссоздать историю советского еврейства. Здесь же были напечатаны и почти все остальные произведения его израильского периода, а оказалось их, несмотря на возраст, немало – три романа, множество рассказов, книга воспоминаний. И, опять-таки, как ни относись к этим книгам, в них выверено буквально каждое слово. Помню, как скрупулезно он вычитывал тексты не только своих произведений, но и интервью, как раздраженно придирался к каждой мелочи. “Советская партийная школа!” – с иронией говорили мы, и в то же время немалому у него на таких правках учились.

Да и когда он брался просто посмотреть и вносил редакторские правки в чужой текст, это всегда тоже было мастер-классом, доказательством того, что подлинное мастерство с годами не блекнет.

Общаться с ним было одно удовольствие – он был просто кладезь воспоминаний о Маршаке, Ландау, Кассиле, Пастернаке и многих других.

Помнится, с какой улыбкой я слушал его воспоминания об учебе в Институте востоковедения, где он так и не выучил ни одного языка. Он был тогда совсем молодым, но уже входившим в моду писателем и потому на экзаменах от него не требовали отвечать по билету, а интересовались, правда ли, что у Фадеева роман с Алигер; что Эренбург поссорился с Шолоховым и т.д.

Почему-то особенно врезался в память его рассказ о споре с Маршаком, кого из современных поэтов следует считать великим? Алексин назвал в качестве великого Пастернака. И Маршак задумался.

“Нет, – наконец, сказал он. – Слишком сложен для великого…”

Вдобавок он прекрасно знал русскую литературу и всевозможные истории из жизни русских классиков, очень вкусно их рассказывал на встречах с читателями, и потому на его выступлениях в израильских домах культуры всегда было полно народа.

Израиль Анатолий Георгиевич любил самозабвенно и постоянно говорил, что он готов целовать землю этой страны, которая продлила жизнь его Тане. Ну а такую горячую патриотку Израиля как Таня, Татьяна Евсеевна Алексина и в самом деле надо было поискать. Уже после того, как болезнь окончательно взяла над ней верх, и стало ясно, что Анатолий Георгиевич при всей помощи со стороны государства не сможет обеспечить ей должный уход, и Алексины уехали к дочери в Люксембург, Татьяна Евсеевна продолжала сражаться за Израиль в интернете. Каждую неделю я получал от нее рассылку, в которой были собраны статьи, рассказывающие правду об Израиле или разоблачающие ложь его врагов.

Когда я сказал жене, что только что умер Алексин (с которым у нее связаны свои личные детские воспоминания), то я ждал, что она заплачет, но она не заплакала.

“Светлая ему память, – сказала она. – Вот он и ушел к своей Тане…”

И только потом сняла с полки книжку его избранных сочинений с дарственной надписью, которую мы читали всю ночь. Безусловно, все это читалось совсем не так как в 10, 12 и в 15 лет. Но это читалось! И кое-что даже воспринималось лучше и глубже, чем тогда. Что ж, Анатолий Георгиевич и сам понимал, что великим писателем он никогда не был.

Но он был хорошим писателем. И это, поверьте, не так уж и мало!

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ