НА ПОТЕХУ СУП...

НА ПОТЕХУ СУПОСТАТУ

7
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Писарь уселся за списки, за груду бланков, в которые вносились фамилия, происхождение, подданство пленного, и тут произошел забавный разговор по-немецки.

– Ты еврей? Так? – спросил он Швейка.

Швейк отрицательно покачал головой.

– Не запирайся! Каждый из вас, пленных, знающих по-немецки, еврей, – уверенно продолжал писарь-переводчик. – И баста! Как твоя фамилия? Швейх? Ну, видишь, чего же ты запираешься, когда у тебя такая еврейская фамилия? У нас тебе бояться нечего: можешь признаться в этом. У нас в Австрии еврейских погромов не устраивают.

Ярослав Гашек. Похождения бравого солдата Швейка

«Руки мои немеют и слезы заливают лицо, когда я думаю об ужасах, которые видел в Галиции, когда я вспоминаю зверства солдат и казаков. Евреев убивали, женщин насиловали прямо на улицах, старухам отсекали груди, а израненных оставляли умирать в агонии».

Такие вот письма, доставлявшиеся только с оказией, – о том, чтобы посылать их почтой, и речи быть не могло, – стали приходить в еврейские организации Петербурга и Москвы вскоре после оккупации в ходе первой мировой войны русскими войсками Галиции, восточной провинции Австро-венгерской империи. Мы поняли тогда, рассказывает известный еврейский писатель и журналист того времени С. Анский, что в Галиции происходят вещи, не укладывающиеся в человеческое понимание. Обширный район, где жили около миллиона евреев, которые лишь вчера под властью Австрии пользовались общими со всеми ее жителями гражданскими и политическими правами, оказался в западне из крови и железа. Отрезанные от всего мира, они были беззащитны перед произволом русских казаков и солдат, которые вели себя по отношению к ним, как животные. Гибель нависла над целым народом.

  1. Анский (настоящее имя – Соломон Занвел Раппопорт) родился в 1863 г. в Витебске. Еврейскую веру он отринул в 17-летнем возрасте, в 24 года стал работать шахтером в Екатеринославе. Писать начал через три года, уже в Петербурге. Тогда же у него появился псевдоним – С. Анский, по имени матери. Радикальные воззрения привели его в лагерь социалистов, царская полиция не замедлила обратить на это внимание, и Анский уехал за границу. В эмиграции он жил во Франции и Швейцарии (там, кстати, стал одним из основателей партии эсеров), но в 1905 г. опять оказался в России и чрезвычайно активно включился в общественную и культурную жизнь. В его мировоззрении между тем произошли существенные изменения – волна погромов, прокатившаяся тогда по стране, обострила его еврейские чувства, а тесное общение с выдающимся писателем Ицхоком-Лейбушем Перецом пробудила интерес к национальной литературе и возможностям идиш как литературного языка. Вскоре Анский сочиняет свое самое знаменитое произведение – драму «Диббук», которая мгновенно приобрела широкую популярность, стала объектом переводов на другие языки, театральных постановок и – позднее – экранизации. Автор «Диббука», пишет в газете Washington Post профессор Стивен Зипперстайн, «стал фигурой, авторитет которой не подвергался сомнению, писателем, работа которого рассматривалась как единственно репрезентативная и точная в качестве редчайшего и уникального слепка ушедшей эпохи».

Именно благодаря этому своему авторитету Анский С 1911 г. до самого начала войны Анский провел в полосе оседлости, записывая песни, легенды и обычаи, собирая старинные предметы быта и культа. В 1915 г. он снова вернулся туда, но уже ради другой цели – организации помощи терпящим неслыханные страдания своим галицийским собратьям.

Гуманитарная миссия С. Анского продолжалась практически до Февральской революции 1917 г. Он вернулся в Петроград, чтобы поддержать своих друзей-демократов вроде Керенского и Милюкова, стал даже членом Думы, но демократия продолжалась недолго. Анский отошел от политики, пытался вновь наладить благотворительную помощь евреям в ходе очередной войны – на сей раз гражданской, и еще он писал книгу о том, что ему довелось увидеть в 1915-1917 гг. Умер он в 1920 г., а книгу успел все же закончить, и она под названием «Уничтожение Галиции» вышла на идиш в 1925 г. в Варшаве. Ее первый английский перевод был опубликован в 2002 г. Переводчик Иоахим Нойгрошель, известный мастер, издававший среди прочих Кафку, Пруста, Томаса Манна и Йозефа Рота, дал ей свое название, которое взял из поставленного им же эпиграфа – отрывка из стихотворения Анны Ахматовой «Июль 1914»:

«Срока страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат…»

В переводе на английский язык Стэнли Кьюница и Макса Хэйворда последние две строки звучат:

But our land will not be divided

By the enemy at his pleasure.

Отсюда и название, данное Нойгрошелем, – The Enemy at His Pleasure (The Enemy at His Pleasure: A Journey Through the Jewish Pale of Settlement During World War I. By S. Ansky / Metropolitan Books. Henry Holt and Company, LLC. New York), по-русски это можно выразить так – «На потеху супостату». Какая мрачная получилась ирония! Ахматова-то имела в виду врагов России, но для евреев Галиции «супостатами» были русские войска. Показательно, что в 1939 г. во время сталинско-гитлеровского раздела Польши многие здешние евреи решили, что лучше жить под немцами, тоже далеко не сахар, но они же неспособны на такое… – столь неизгладима была память об ужасах русской оккупации двадцать с небольшим лет назад. Вот совсем малая толика из того, о чем рассказывают записки С. Анского.

На реке Збруч стоит городок Гусятин. Одна его половина была тогда на австрийском берегу, другая – на русском. «Русская часть, – пишет Анский, – была бедной и запущенной, далеко от железной дороги и без малейших следов культуры. Австрийский Гусятин, напротив, был богатым, имел цветущий торговый центр со всевозможными культурными организациями и учреждениями, с красивыми домами, электрическим освещением, канализацией, начальными и средними школами и 11 банками. Население его почти полностью состояло из евреев – одна тысяча семей. И это было также место проживания знаменитого Гусятинского ребе. Старинная гусятинская синагога была одной из самых красивых и славных в Галиции».

Как только русские войска переправились на западный берег, начался погром. Магазины, конторы, банки, жилые дома – солдаты ни для чего не делали исключения. По обыкновению из окрестных деревень поднаехали польские крестьяне – и убрались только после того, когда доверху завалили награбленным свои повозки. То же, что не было унесено, варварски уничтожалось. Солдаты обходили дом за домом, плескали в них керосин и поджигали. Через несколько дней городок представлял из себя лишь кучу руин – из семисот с лишним домов уцелели 23. Но синагогу и двор Гусятинского ребе удалось сохранить, – это солдаты-евреи пригрозили, что если их посмеют тронуть, то они сожгут дома местных христиан вместе с церковью.

Защитить, однако, получалось далеко не всегда. Вот письмо еще одного еврейского солдата, приведенное в книге С. Анского. «Куда бы не приходили русские солдаты, христиане вывешивали в окнах иконы. Если иконы не было, дом считался еврейским и солдаты могли крушить его без страха наказания. Наша часть проходила через одну деревню, какой-то солдат приметил домишко на холме и сказал командиру, что, наверное, там живут евреи. Офицер разрешил ему пойти и взглянуть. Он вернулся с радостной вестью, что там и в самом деле прячутся евреи. Офицер приказал тогда солдатам окружить этот дом. Они открыли дверь и обнаружили около 20 евреев, полумертвых от страха. Солдаты вытолкали их наружу, и офицер отдал приказ: “Всех изрубить в куски!” Я не смог оставаться там и смотреть на то, что должно было произойти. Я бросился бежать и бежал, пока не потерял сознание».

Военврач доктор Гельман описывал Анскому зверства, творимые в Галиции казаками. В городке Ярослав после погрома, продолжавшегося весь день, сразу после наступления сумерек из погруженных в мрак домов понеслись душераздирающие женские крики. И вдруг они прекратились, как будто всем, кто мог кричать, одновременно заткнули рты кляпом. Но потом крики возобновились и продолжались всю ночь. Я до сих пор не понимаю, как я не сошел с ума, рассказывал Гельман. И еще одна его история. В городке Бжостек казаки схватили двух евреев, отца и сына. Пойманным объявили, что они шпионы, и без всяких допросов и следствий потащили вешать, – но решили немножко позабавиться. Сыну было сказано, что если он вздернет своего отца, то его самого отпустят. Он отказался. Тогда отец стал умолять сына сделать это, чтобы спасти ему жизнь. Наконец сын повесил отца. Казаки хохотали до умору. И тут же повесили и сына.

Городок Садагора до войны насчитывал около десяти тысяч жителей, три четверти из которых были евреями. В сентябре 1914 г. русские войска вошли в него и учинили чудовищный погром. Солдатня жгла, грабила, насиловала. Местный аптекарь спрятал в своем погребе около ста женщин, где они провели трое суток без воды и пищи. Все остальные женщины Сагадоры, неважно молодые или старые, были изнасилованы.

В местечке рядом с Волковыском солдаты согнали евреев, мужчин и женщин, на базарную площадь и приказали им раздеться догола и танцевать друг с другом. Потом их заставили ездить верхом на свиньях, а под конец отделили каждого десятого и расстреляли.

Это скорбную хронику можно продолжать бесконечно.

Чем же объяснялась эта остервенелая, безумная, садистская жестокость? Ясно, что война обнажает в людях самые низменные инстинкты. Нельзя, однако, забывать, что в русских войсках ко всему велась массовая пропаганда, обвинявшая евреев Галиции в шпионаже. Все это было на уровне мифологии – одного еврея повесили за то, что он чихнул, когда в небе пролетал германский аэроплан, – значит, подал сигнал, куда бросать бомбы; другая имевшая хождение версия состояла в том, что евреи имеют потаенную телефонную связь с Веной и Берлином, и стоило обнаружить в доме какого-либо состоятельного человека телефонный аппарат, то его ждала немедленная смерть. В качестве наводчиков и науськивателей нередко выступали и живущие в Галиции поляки – они не просто пользовались случаем захватить еврейское имущество, но и стремились покончить с евреями как с экономическими конкурентами.

Превращению армии в сборище насильников и мародеров способствовала и отечественная пресса. Если в начале войны всячески подчеркивалась русская доброта в противовес германскому варварству, то впоследствии в сознание людей стала все более и более внедряться мысль, что победить можно только еще большей жестокостью. Это снимало любые ограничения на пути самого разнузданного произвола. Даже наиболее невероятные домыслы, которые ранее мало кто принял бы всерьез, рассматривались с полной серьезностью. Анский ссылается на свой разговор с видным членом кадетской партии В.А. Маклаковым, который защищал Менделя Бейлиса на пресловутом процессе. Василий Александрович раз за разом повторял, что в Галиции все евреи шпионят на врага, что во Львове они стреляют в русских солдат и т.п. «И так реагирует на ложь, распространяемую известными польскими организациями, один из самых тонких русских интеллектуалов! Чего же тогда ожидать от обычных людей?» – горестно восклицает Анский.

От «обычных людей» автор «Уничтожения Галиции» наслышался о своем племени более чем достаточно. Во время своей гуманитарной миссии он путешествовал, будучи прикомандированным к какому-нибудь воинскому или военно-медицинскому соединению, и поэтому носил офицерскую форму. Мало кто из попутчиков в поезде догадывался о его национальности, каждый нес все, что взбредет в голову, и помои юдофобской ненависти обливали его с ног до головы. Но мундир сослужил Анскому и добрую службу, – не раз ему удавалось дать острастку застигнутым на месте преступления погромщикам.

К слову сказать, и солдаты-евреи не всегда оставались в стороне при виде бедствий, обрушившихся на их единоверцев. «Из всего, что я видел и слышал в Галиции, – говорит Анский, – я могу подтвердить, что еврейские солдаты обычно относились к местным евреям, как к братьям, нередко рискуя из-за этого своей жизнью. …Хотя они также были неравноправны, но нередко благодаря им местечко и его жители оставались нетронутыми. …Несмотря на строжайший запрет вступать в тесные отношения с населением, они тайно навещали здешних евреев, советовали им, как поступать, и помогали, чем только могли». В Сухостове, продолжает автор, я много слышал о солдате по имени Срулик Вайсборд, который в одиночку целых шесть месяцев содержал целый еврейский город, помогая людям продуктами и деньгами. Рассказывали, что к нему во сне явился его отец и велел потратить все, что у него было для спасения местечка. Еще говорили, что на самом деле этим солдатом был не кто иной как сам пророк Элия. Были случаи, когда евреи из России с оружием в руках вступались за евреев из Галиции. Однажды, когда в одном из местечек казаки начали прямо на улицах хватать женщин и насиловать их, они получили неожиданный отпор от оказавшихся там солдат-евреев, вспыхнула перестрелка, и погромщики ретировались.

Но неужто сам Анский, известный журналист, вхожий в русские политические круги, не пытался, что называется, бить в набат, видя массовые убийства и депортации, буквальное стирание с лица земли десятков и сотен больших и мелких населенных пунктов, то есть, выражаясь на современном языке, самый натуральный геноцид? Конечно же, он не молчал. Вот типичная история. В городке Тарнов Анский обнаружил объявление военных властей, уведомлявшее о только что изданном приказе о взятии еврейских заложников, которые при малейшей жалобе от местного христианского населения на антирусские действия евреев (подозрение в шпионаже, недовольство политикой оккупационных властей и т.д.) будут немедленно казнены. Это был, по сути, прямой призыв к истреблению евреев. Анский сорвал объявление, сделал копию и отнес ее находившемуся там же с медицинским эшелоном своему петербургскому знакомому князю Долгорукову, человеку влиятельному и порядочному. Но негодующее письмо, посланное Долгоруковым в газету «Русские ведомости», не было пропущено военной цензурой. Вернувшись вскоре в Петербург, Анский предъявил это объявление руководству еврейской общины и лидеру кадетов Милюкову. Делегация видных евреев была принята по этому поводу главой правительства Горемыкиным. Последний осудил действия военных, но развел руками – вмешательство гражданских властей в дела армии не допускается. Ничем закончились и хлопоты английского посла, который по просьбе Милюкова пытался убедить царя прекратить репрессии против евреев. Анский резюмирует: «Правительство и армии приводили какие угодно причины, чтобы оправдаться. Но все это служило лишь прикрытием для их реальных мотивов. В действительности, власти и сами не верили в неуклюжую ложь о еврейском шпионаже… И не только граф Бобринский (генерал-губернатор Галиции) и Горемыкин… Даже Николай Второй сказал: “Я допускаю, что еврей может продать солдату булку на три копейки дороже, но поверить в то, что все евреи – шпионы, не могу”. Однако преследования не прекращались, поскольку русские хотели аннексировать Галицию и создать политическую систему, не осложняя ее еврейским вопросом. Они хотели низвести галицийских евреев до уровня евреев России во всем, что касалось гражданских прав».

По самим осторожным подсчетам, в Галиции за время русской оккупации было убито более 100 тысяч евреев и 600 тысяч были депортированы в отдаленные районы России.

Деятельность Анского по оказанию помощи еврейскому населению Галиции выразительно охарактеризовал в предисловии к его книге ее переводчик Иоахим Нойгрошель:

«Когда он не путешествовал, Анский стучался в двери еврейских благотворителей, выпрашивая пожертвования, он покупал продукты, выбивал из военных властей пропуска на проезд и провоз гуманитарных грузов, встречался с политиками и представителями организаций, помогающих обездоленным, чтобы облегчить участь евреев. Трудно представить себе более подходящего человека именно для данных задач. Мало кто, если вообще такие имелись, были столь погружены во все русское, одновременно оставаясь столь же глубоко евреями, как был он. Случай Анского был поистине неповторимым, возможно, даже единственным. Он был традиционный еврей из полосы оседлости, русский рабочий, сильный политический инсайдер, влиятельный и широко публиковавшийся русский журналист (его труды, собранные воедино, занимают пять томов) и прекрасный знаток идиш. …Среди его друзей были такие русские, как граф Алексей Толстой и Александр Керенский и такие евреи, как великий историк Симон Дубнов и И.Л. Перец. И в то же время он чувствовал глубокое сродство с бедняками и беженцами, старательно записывая имена даже тех, кого он видел всего один раз, и кто ему никогда больше не встретится».

Упоминавшийся в начале этой статьи Стивен Зипперстайн охарактеризовал книгу Анского как «Поэтический портрет исчезнувшего мира». Это вряд ли так. Но иногда на фоне самых чудовищных кошмаров, им виденных, у Анского и вправду вдруг прорезается мощный художественный образ, картина в словах, которая, подобно «Гернике» Пикассо, одна-единственная как бы вбирает в себя все, что хотел сказать на эту тему художник. И вот пример тому.

«Я провел ночь на станции. Кольца огня приближались и разгорались все сильнее. Я увидел недалеко от себя большой костер и пошел туда. Горы шпал и досок полыхали около депо. Ночь была ясная, и в звездном небе стояла полная луна. Я повернулся, чтобы идти назад, и увидел нечто фантастическое: сотни каменных плит, багровых, окруженных пламенем, со сверкающими древнееврейскими буквами. Сначала я ничего не понял. Но потом сообразил – это было еврейское кладбище, и надгробия светились, отражая огонь. Это было поразительное зрелище, как если бы поколения евреев – за многие столетия – возвратились из прошлого в эту мистическую лунную ночь, чтобы посмотреть огненным взором на ужасы, нависшие над их домами».

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ