ALTE COCKERS ...

ALTE COCKERS ИЗ ЧИКАГО

22
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

Мэнни Дубински ушел на пенсию в семьдесят пять, и когда он приехал домой после прощального чествования, то нашел свою Грейс в кухне на полу и без признаков жизни. Кровоизлияние в мозг, и за один день он потерял две главные вещи, которые у него были, – работу и жену. Привыкание к новому существованию давалось нелегко, – готовить он не умел, есть в ресторане одному не хотелось, а тут и с зятем разругался, отчего шабатние обеды в семье дочери отпали сами собой. Спустя какое-то время немногочисленные друзья убедили его, что на свете немало женщин, которых на склоне лет постигло одиночество, а сойдись он с кем-нибудь, глядишь, вместе им будет и полегче, – но кого бы не знакомили с Мэнни, все было не то. Более всего потрясали его те совершенно дикие истории, которыми делились с ним претендентки на дружбу: у одной внучку покинула ее любовница – и бабушка чуть ли не в трауре; у другой внук подцепил СПИД; у третьей сын разводится с женой, потому как вздумал менять пол… В общем единственным утешением оставалась у него библиотека. День за днем коротает в ней Мэнни, а как-то забывает там кошелек. Библиотекарша звонит ему, они встречаются в кафе, она выглядит куда моложе своих, как оказывается, семидесяти двух, с отменным чувством юмора, мудрым стоицизмом перед лицом жизненных превратностей, и при этом – негритянка. Но рассуждает, поражается про себя Мэнни, совсем как еврейка. Впервые за три года Дубински встречает человека, с которым он может говорить на одной волне. Они уславливаются о новой встрече, и на обратном пути он с радостным удивлением замечает, что в 30-мильной зоне гонит со скоростью пятьдесят.

Рассказ «Бесхозный Дубински» (Dubinsky on the Loose) входит в книгу Джозефа Эпстайна «Клевые маленькие евреи» (Fabulous Small Jews. By Joseph Epstein), опубликованный издательством Houghton Mifflin Company (Boston – New York). Это всего второй сборник прозы писателя, известного главным образом в качестве критика и эссеиста, а также редактора в течение 20 лет престижного академического журнала American Scholar. За «Клевых маленьких евреев» Эпстайн получил почетную премию – Harold A. Ribalow Prize за 2004 г., которую популярный журнал Hadassah Magazine присуждает авторам за выдающееся художественное произведение на еврейскую тему. Отчего такое необычное название? Эпстайн взял его из 25-летней давности стихотворения «Больница», написанного известным в послевоенное время поэтом Карлом Шапиро: «И короли лежали здесь, И евреи, маленькие и клевые, и актрисочки, чьи ножки всегда как новые». Представляю себе, какие забавные сцены могут разыгрываться в книжных магазинах, – шутит Джозеф Эпстайн в интервью газете Syracuse New Times, – покупатели спрашивают: «У вас есть “Клевые маленькие евреи”?» – «Я точно не знаю, – отвечает клерк, – но вот наш менеджер – очень большой швед».

Эпстайн родился и вырос в Чикаго. Критики, заговаривая о его творчестве, немедленно вспоминают другого чикагского писателя-еврея, куда более именитого, – нобелевского лауреата 1976 г. по литературе Сола Беллоу. «Эпстайн без всякого стеснения двинул свою прозу на территорию, что застолбил Беллоу, – заселенную любящими поворчать шестидесяти- и семидесятилетними евреями», – пишет в еженедельнике The Forward Джош Лэмберт. Добавим – не только поворчать, но и вспомнить, с хохотком и соленым словцом, доброе старое время. Когда мы были подростками старшего возраста, рассказывает Эпстайн, то, заходя в аптеку, спрашивали нормальным голосом: «Дайте, пожалуйста, пачку сигарет», а вполголоса добавляли: «И три упаковки презервативов». Теперь же детишки входят в аптеку и нормальным голосом говорят: «Дайте, пожалуйста, упаковку презервативов», а вполголоса добавляют: «И пачку сигарет».

Моу Бернстайн – крепкий старикан, по крайней мере, таковым он себя считает. После смерти жены живет в доме один, с хозяйством управляется, зимой чистит снег, осенью сгребает листья, регулярно наведывается в Jewish Community Center поиграть с дружками – тех еще лет! – в гандбол. Сын на Западном побережье и не вылезает оттуда, его бывшая половина с внуком здесь в Чикаго, но встречаются они очень редко. Неожиданное покалывание в сердце вынуждает Моу отправиться к медикам, и совет кардиолога – шунтирование, и не откладывать в долгий ящик – ставит перед ним извечный гамлетовский вопрос. За двадцать минут, пока он ехал домой, ответ был готов: сердечный приступ – не самый худой путь расставания с миром, двух-трех лет, что предрек доктор, ему с его одиночеством хватит, так что никакой операции. Вернувшись, Моу находит на автоответчике сообщение невестки, которая просит его забрать к себе внука на уикенд. И вот восьмилетний Натаниэль, худющий, с плохим зрением, аллергичный, впервые оказывается в гостях у деда. Ночью Моу просыпается от звуков рыданий, это мальчик плачет во сне. Он берет ребенка на руки и уносит в свою спальню. Утром Натаниэль лишь прикасается к еде, он на диете, а слабый желудок не позволяет есть острую пищу. Следующей ночью выясняется, что у мальчика недержание, что он уже три года посещает психотерапевта. Днем дед и внук ездят по городу, Моу берет его с собой в спортзал, рассказывает о собственном отце, объясняет, что в жизни, как бы она не складывалась, надо быть сильным и что нельзя ей уступать… Что это я взялся ему проповеди читать, вдруг обрывает он себя, у этого мальчика утрачено то, что не возместят никакие слова. А сам-то – упустил сына, а теперь у него на глазах чахнет от безотцовщины внук. Моу отвозит Натаниэля матери, обещает ему, что теперь они будут вместе ходить на гандбол, а затем останавливает машину у платного телефона, звонит кардиологу и уведомляет о своем согласии на операцию.

«Хроникер человеческого сердца» – такой характеристики удостаивает Эпстайна рецензент Syracuse New Times Кэрен Ди Кроу. И хотя его рассказы часто заканчиваются печально, но есть у многих его героев способность переосмыслить, переоценить и даже построить нечто новое на руинах несбывшихся мечтаний – вот что, по словам критика Майкла Бэндлера в газете Houston Chronicle, поднимает дух читателя. Ну и, естественно, неизменное остроумие, нередко, по доброй еврейской традиции, у последней черты. Вот такая, к примеру, шуточка. Если вы утром проснулись и у вас ничего не болит, не обольщайтесь – а вдруг вы уже умерли…

В беседе с чикагским журналистом Робертом Бирнбаумом Эпстайн сказал: «Мне нравятся те рассказы, в которых человек должен принять решение. И это решение должно иметь реальные последствия, часто моральные последствия. Он должен взять на себя ответственность за то, что натворили или он сам, или кто-либо еще». На наш взгляд, достойной иллюстрацией к этому высказыванию писателя является его рассказ «Moу» (Мое), содержание которого было изложено выше. И каких только еще решений не приходится принимать людям! Об этом, например, другой рассказ – «Потерянные слова» (A Loss for Words).

Только два дня прошло после 83-летия Джека Фейнберга, как у него случилось то, что врачи называют анэкфорией, синдромом неспособности к вспоминанию слов. Отец, – рассказывает его сын Аарон, – с обычной уверенностью ведя разговор, вдруг как будто спотыкался, или слова уходили, становились недоступными, пропадали бесследно. Состояние это ухудшалось, пришлось перебраться в дом для стариков, и там соседом Джека на этаже оказывается некогда известный теннисист Лу Холмберг, страдающий болезнью Паркинсона. «Коммивояжер, который не может найти слов, и теннисист, который не может держать ракетку, – потрясающая команда», – шутит Лу. И действительно, старики подружились, обменялись ключами, почти все время проводили вместе, за обедом Джек разрезал для Лу мясо, а тот подсказывал ему ускользающие слова. Но болезнь первого прогрессирует неотвратимо, и следующей ее стадией должна стать как бы кома, но на ходу – короче, тихое безумие. И об этом знают все трое – Джек, Лу и Аарон. Первым свое решение принимает сын. Он приносит отцу флакон, набитый снотворными таблетками, и советует использовать их только (только!), если тот не будет долго засыпать. Уходя, он прощается с Лу. Не волнуйся, говорит ему бывший спортсмен, все будет хорошо. На следующее утро Аарону звонят из дома престарелых: отце умер во сне, просто остановилось дыхание. Осмотрев квартиру покойного, Аарон находит все пилюли нетронутыми, – слава Богу, отлегло от души. У выхода ему передали конверт, в котором лежала записка, выведенная неровными, пляшущими буквами: «Аарон, я говорил тебе, чтобы ты не волновался». А на похоронах Лу возвращает ему второй ключ от квартиры его отца и своего последнего в жизни друга.

«Я вырос в мире, которому не были присущи положительные стереотипы, обычно ассоциируемые с еврейством, – рассказывает Эпстайн Роберту Бирнбауму. – Мы росли без всякого намека на политический идеализм. Наши родители не спорили о Троцком, Сталине или партии. Я не знаю никого, кто бы учился играть на скрипке. Лишь нескольких заставили брать уроки пианино, и они ненавидели его от всей души. Мы ходили в еврейскую школу, потому что так было велено, и так же прошли бармицву… Настоящей культурой там и не пахло. При этом отцы наши были хорошими людьми, и я вовсе не хочу как-то принижать их за отсутствие культуры».

Alte cockers Эпстайна живут так, как если бы Бог существует. «Эти клевые маленькие евреи» уважают свою религию, хотя и не блюдут ее правил. Эти вечные трудяги, нажившие все своим горбом, не отягощенные образованностью, но умеющие различать добро и зло, поднявшие семьи и разославшие потомство по колледжам, заслуживают спокойной старости, но оказались застигнуты врасплох происшедшими в обществе переменами. Не обижайте своих детей, говорит нынешняя мудрость, ведь это они будут выбирать для вас дом престарелых…

«Я написал всего около тридцати рассказов, – года полтора назад сказал Джозеф Эпстайн своему земляку Бирнбауму. – Если бы я отвалил с нашей планеты, допустим, с пятью десятками, было бы совсем неплохо». С тех пор в печати появилось несколько новых его рассказов. Один из них, «Философ и кассирша» (The Philosopher and the Checkout Girl), был опубликован в ноябрьском номере журнала Commentary за прошлый год.

Говард Зальцман, отставной почетный профессор (Professor Emeritus) философии, приближался к своему семидесятилетию один как перст. Дочь с внуками давно переехала в Сиэтл, рак переселил в мир иной жену, и так как он был человеком не очень общительным, то с положением своим освоился без особого труда, вот только дни пролетали, как казалось ему, чересчур быстро. Так бы оно катилось и дальше, если бы однажды кассирша в продуктовом магазине не спросила бы его, а бывал ли он раньше в таком же магазине, но на другой улице. Он напряг память и вспомнил, что да, лет, кажется, двадцать назад заходил. Дома он даже вспоминает, что тогда заговорил с ней – она плакала – и спросил, не нужно ли ей чем помочь. Вот он снова приходит сюда за продуктами, они перебрасываются несколькими словами, я, говорит он, вдовец, я, отвечает она, разведена. Дивясь собственной смелости, Зальцман просит у нее разрешения позвонить. Первое свидание в маленьком кафе, первые рассказы друг другу о друг друге. Полное отсутствие манерности, не обижающая откровенность, умение слушать и понимать – все это необыкновенно нравится Зальцману в Ирэн. Потом он звонит ей и приглашает на концерт классической музыки, струнный квартет Вермеер. Я сначала подумала, что вы сказали вэйз мир, смеется она. Моя мама говорила вейз мир больше, чем доброе утро. Вообще-то, Говард, я не очень по части длинноволосой музыки. Мне больше по вкусу Бродвей, но почему бы и нет, давайте пойдем… Совсем разные они люди, даже по возрасту – ей 49, и все же – как ему интересно с ней, и как хочется узнать, что она думает о столь важных для него вещах, о кризисе на исходе жизни, например, и сколько смысла находит он в ее жестких, кратких, но почему-то бодрящих ответах… Знаете, я вас боюсь, признается Зальцман, стоя у порога ее квартиры. Я не привык делать все так уж напрямую. Пора научиться, отвечает она. Прыгайте в воду, она хорошая. А я, спрашивает он, не утону. Я вам не дам, успокаивает она и открывает дверь перед почетным профессором философии.

БЕЗ КОМЕНТАРИЕВ

ОСТАВИТЬ ОТВЕТ